Тетя Амалия слушала, нервно стиснув губы. Лилит гладила его по плечу, от чего Боб плакал ещё рьянее. И только когда ближе к полуночи, после очередной бутылки калифорнийского, когда он завёл разговор о двухголовых работниках муниципалитета, в чьи обязанности входит руководство сектором образования и сжигание ведьм на центральном рынке, тетя Амалия собралась-таки с духом и предложила всем спать, желательно дома, желательно отдельно. На прощание высказала четкую уверенность в том, что Боб сделал правильный выбор и что Америка, эта колыбель мультикультурализма, сделает-таки из него человека. Если он, понятно, будет вести себя по-человечески.
Утром на пасту было больно смотреть.
Так начались его филадельфийские будни. Заниматься особенно не было чем, на работу его никто не звал, обратный самолёт, билет на который Боб на всякий случай взял, был только через два месяца – можно было познавать действительность и погружаться в неведомое. В первые дни по приезде Боб сфотографировался с памятником Сталлоне и посетил украинский клуб. В клубе подискутировал о национализме с молодыми, рождёнными в Америке украинцами. Боба за его густые рыжие баки и ужасное произношение приняли за ирландца. Еще удивлялись, откуда этот траханый ирландец знает имена всех украинских депутатов. Мерялись силой на кулаках, пели бандеровские песни. Боб пытался при этом громко протестовать, но всем казалось, что он подпевает, столько в его голосе было чувств и чисто ирландской любви к Украине. Потом Боб уснул. Сидя. Ему вызвали такси. Встал вопрос, куда везти. Нашли его мобильный, увидели на заставке фото с памятником Сталлоне. Туда и отвезли.
Обычно поздней ночью, когда семья Кошкиных разбредалась по дому, Боб читал письма с родины. «Дорогой Боба, – писал ему папа Сева, – никогда и ни при каких обстоятельствах не возвращайся в этот забытый Богом город! Попробуй сделать всё, чтобы остаться там – в стране ежедневной демократии, возле моего замудоханного братца Шурика. Этот город не достоин твоей любви и памяти. Хватит того, что он сделал со мной, лишив веры, надежды и партийного стажа! Ни за что сюда не возвращайся! А если всё-таки вернёшься, очень прошу тебя поискать у каких-нибудь китайцев запасные диски для моей газонокосилки». Мама писала менее патетично, но не менее тревожно. Информировала, что в городе шепчутся о дефолте и новом отключении света. Будто банковские автоматы выдают одни крупные купюры, да и те меченые. И в питьевой воде будто нашли какую-то мутированную разновидность инфекционной палочки, и это – несмотря на еженедельное освящение речек и озёр, Бобочка, это несмотря на всю их социальную ломку! Судачат также, что отцы города получили китайские паспорта, передача ключей от городских ворот представителям китайской компартии – лишь вопрос времени. Намекают также, что вот-вот начнутся перебои с сахаром и мукой. Одним словом, – завершала мама, – жизнь полна обманов и тайн, и надо иметь железные нервы и холодное сердце, чтобы дослушать утренние новости хотя бы до прогноза погоды. Так что с нетерпением ждём тебя на нашей гостеприимной земле!
Куда интереснее и непосредственнее писал Жорик – другой его кузен, дипломированный медик, работник одной из круглосуточных аптек. Жорик писал длинные поучительные письма, переходил на морализаторство, не брезговал лирическими отступлениями. Писал, что Фома, их сосед по подъезду, начал встречаться с бывшей проституткой. Весь подъезд переживает. А Марик, их далекий родственник через тётю Марину, между делом спит со своей двоюродной сестрой. Никогда не знаешь, – комментировал эти случаи Жорик, – какие сюрпризы готовит тебе судьба. Главное при этом – не удивляться. Не забудь при случае передать приветствия Лилечке, нашей милой кузине.
О кузине Бобу можно было не напоминать. Лилит поселилась в его сердце, разведя там полный бедлам. С мыслью о ней он засыпал, с мыслью о ней он просыпался. С утра долго лежал на надувном матраце, где его разместили родственники, и слышал, как за стеной она просыпается и начинает в спешке собираться на занятия, как ищет одежду, как красится, как хватается за мобильный. Вечером, укладываясь спать, с замиранием разбитого сердца слушал, как она болтает с кем-то по скайпу, как готовится ко сну, как легко шуршит её одежда, как она сладко засыпает, как к ней во сне приходят киногерои и профессиональные футболисты. Несколько раз он видел, как она выходила из своей комнаты полураздетой, однажды она попросила его застегнуть ей бюстгальтер, но он не справился, тут ещё и Амалия проходила мимо, и всем троим стало неудобно. Время от времени он находил на кухне её трусики и воспринимал это как подтверждение существования всех святых. Иногда она возвращалась под утро, и тогда Амалия устраивала скандал, а Боб лежал на матраце и сходил с ума от ревности и сострадания. День Независимости праздновали тихо и по-семейному, Лилит была невнимательна, с Бобом почти не разговаривала, родителей не замечала. Боб прикладывался к сухому калифорнийскому и вёл дискуссию с дядей Алексом о влиянии американской демократии на нефтяной рынок. Амалия поддала уже с утра и теперь была целиком на стороне Боба. На том и разошлись. С Лилит ничего не складывалось. Боб безнадёжно захандрил. Еще раз заглянул в украинский клуб. Там его снова приняли за ирландца, но на этот раз почему-то побили. Солнце над Филадельфией светило отстранённо. Ветер был проникнут унынием. Хотелось повеситься, лучше всего в её комнате, лучше всего ненадолго. Он пробовал писать ей письма. Пробовал подстеречь ночью возле её дверей. Но всё было напрасным, и лето уходило, унося с собой все его надежды и мечтания. Лилит на каникулах совсем утратила совесть и приходила домой разве что за чистой одеждой.