– Послушай, – переспросила она, – а ты точно не на наркотиках?
У ворот, у выхода на освещённую улицу, его уже ждали. Был это огромный суринамец или, возможно, даже эфиоп – было темно, Боб вышел, и тот просто преградил ему дорогу. Ну что, малыш, – сказал, как только Боб попробовал его обойти, – ты же знаешь, что я по твою душу, не обойдёшь, не минуешь. Боб остановился. В темноте говорившего почти не было видно, казалось, будто пустота сливалась с пустотой и из пустоты говорила пустота. Давай, – сказал он Бобу, – выворачивай, что там у тебя в карманах. Знаю, что ты боксёр, но и я не такой простой, как тебе кажется. Бобу он простым как раз и не казался. Боб его вообще не видел, всего лишь слышал. Но уже по уверенности его голоса понял, что отступать ему некуда. И надеяться тут, в этой части света, среди этой черноты и пустоты, тоже не на кого. Понимал, что обманчивая судьба забросила его так далеко, что дальше уже ничего нет – мир обрывается и заканчивается, и начинается лишь его отсутствие. И что отсюда можно возвращаться лишь назад. Но для этого надо как-то поладить с суринамцем. В смысле – эфиопом. У меня ничего нет, – сказал он измученно, – ты же сам знаешь. Ничего я не знаю, – возразил ему чёрный, – давай, выворачивай карманы. Иначе здесь и останешься. И тогда Боб сказал ему так: хорошо, – сказал, – черт с тобой, у меня для тебя кое-что есть. И достал откуда-то из потайного внутреннего кармана шортов затасканный, потёртый, но еще довольно ароматный сверток, что-то, без сомнения, ценное, что-то заботливо и умело завернутое в жёлтую газету, напечатанную на потустороннем языке, на таком, какого тут никто не понимал, на каком здесь нельзя было ни с кем договориться и никому довериться.
«Смерть, – писал Боб непосредственно перед отлётом, сидя в терминале и ожидая посадку, – часто вводит нас в обман своим присутствием. Иногда мы воспринимаем её появление на свой счёт, хотя появление её не обязательно касается нас. Смерть присутствует в нашей жизни как любовь, как доверие или ностальгия. Она возникает из ниоткуда, она ходит своими тропами и не стоит даже мечтать о том, чтобы заставить её изменить выбранные ею маршруты. Остаётся разве что верить и надеяться. Остаётся любить и принимать жизнь такой, какой она есть. Невыносимо невероятной. Невероятно невыносимой».
Лука
В конце августа она снова позвонила.
– Слышал, что с Лукой? – спросила. – Рак горла. А он совсем не хочет лечиться.
– Слышал, слышал, – ответил я. – Ты для этого звонишь?
– Да. У него день рождения послезавтра. Он просил, чтобы все были. Думаю, хочет попрощаться. Ты поедешь?
– Если просил – ясно, что поеду. А ты?
– Я поэтому и звоню. Поедем вместе.
– Поедем, – сразу согласился я. – Ты на машине будешь?
– Да нет, я электричкой собиралась. Потому и прошу тебя поехать вместе.
– Правильно, – поддержал я её, – кто на день рождения ездит машиной. Никакого тебе алкоголя.
– Какой алкоголь, Матвей? – обиделась она. – Я на четвёртом месяце.
Она ждала меня возле касс. Длинные волосы, завязанные в крепкий узел – для надёжности, для безопасности, для удобства. Кроссовки, джинсовый комбинезон, тёплый свитер. Совсем незаметная беременность, серьёзное лицо. Стояло солнце, однако она была одета, будто для долгой ночной командировки. Я в своей заношенной футболке чувствовал себя рядом с ней как пляжник на ресепшене в отеле. Она первой протянула руку, потом не удержалась, обхватила меня руками за шею – довольно сдержанно, чтобы я себе чего-нибудь не подумал, однако и довольно искренне, чтобы не забывал, куда мы едем.
– Подарок какой-нибудь нужен? – спросил я, не отпуская её.
– Какой подарок? – ответила она удивлённо.
– Ну, цветы, например.
– Ты ещё венок купи, – недовольно сказала она. – Возьмём вина, – добавила примирительно, отталкиваясь от меня, как от бортика в бассейне, – там, на станции, будет магазин.
В полупустом вагоне она сама выбрала место – с солнечной стороны, по движению поезда. Сидела, смотрела, как вагоны выкатываются за пределы станции, как остаются позади последние бесконечные цистерны с химикатами, как кирпичи сменяет растительность, как из-за фабричных заборов вдруг вырывается горизонт – зелёный и лесистый, как начинается пригород, как выныривают очередные станции, на которых толкутся под послеобеденным солнцем случайные пассажиры: рыбаки, перекупщики и дачники. Поезд двигался дальше, полз среди сосен, медленно, будто боясь обратить чьё-то внимание, замирал на перегонах, стоял на песчаных насыпях. Она молчала. Я тоже не очень помнил, на чём мы остановились в последний раз и с чего следует продолжать беседу. Проехали озёра, втянулись между дачными кооперативами. За окном начинались леса, над ними стояли щедрые облака. Вдруг стало много неба. Август, – подумал я, – когда он успел пройти?