Поезд остановился, мы вышли на платформу. Было тихо, широкие косые лучи золотили воздух, не давая видеть вещи такими, какими они были. Третий час пополудни. Ни одной живой души. Лучшее время для торжественного свидания с умершими. Набрали в привокзальном магазине сумку вина, пошли вдоль путей, песчаной тропкой. Она шла впереди, хотя дороги не знала. Походка её изменилась: смотрела она больше под ноги, будто боялась сбиться с тропинки. Всё это продолжалось довольно долго. Несколько раз она останавливалась, чтобы передохнуть. Один раз в её кроссовку попал камень, она оперлась на моё плечо, прыгала на одной ноге, смеялась, вытряхивая его. Добрались до посёлка, я спросил дорогу, пошли искать нужный адрес. Улица выходила прямо на речной берег, немного ниже того места, где две реки сливались в одну и течение делалось похожим на мрамор: светлые прожилки переплетались с тёмными, мутная струя – с прозрачной. Тут она окончательно растерялась, достала телефон, позвонила кому-то, переспросила, ну вот, – сказала, указывая на дом, напротив которого мы стояли, – это он и есть. Дом стоял за старыми деревьями, с улицы его и не заметишь. Был забор, было много цветов, стояла тишина. Отворили калитку, прошли двором. Похоже, старик пользовался газонокосилкой. Двор напоминал футбольное поле, на котором, правда, было запрещено играть. Сам дом был небольшой, будто собранный из разных деталей: довольно приличные оконные рамы и притянутые откуда-то двери; красный кирпич в кладке с вкраплениями белого, деревянные балки, железные скобы – так, будто кто-то развалил несколько домов и собрал из них один. Может, не самый лучший. Она подошла к дверям, потянула их на себя. Двери не открывались. Она постучала. Я заглянул в окно. Внутри под стеной стояла кровать, возле окна – пустой стол, застеленный обёрточной бумагой. С дерева упало яблоко – тяжело и размеренно. Мы оглянулись. Он стоял и молча смотрел на нас. На лице добавилось морщин, бороду, похоже, подстригал сам. Тёмно-зелёная сорочка с закатанными до локтя рукавами, боевые, вытертые на коленях джинсы, растрескавшиеся от долгого хождения кроссовки. Воспалённые глаза, искусанные губы. Чёрные руки, длинные пальцы, прокуренные ногти. Кожа цвета сухой глины. Шестьдесят лет за спиной. Смерть и исчезновение впереди. Четвёртый час дня. Солнца для нас на сегодня почти не осталось.
Двадцать лет назад он не носил этой бороды. И морщин у него было куда меньше. Хотя руки были такие же – тёмные от работы, с краской под ногтями, с порезанными ладонями, со вздутыми от напряжения венами. Так, будто он рисовал пальцами. Да и во всём остальном он почти не изменился – всегда джинсы, даже на открытиях и официальных встречах, всегда кроссовки, всегда стоял у тебя за спиной, будто говоря: можешь оступиться, я подстрахую. Двадцать лет назад он был молодым и агрессивным, никого не боялся, никого ни о чём не просил. Он и теперь, похоже, никого не боялся. Но и его теперь тоже никто не боялся. А тогда, двадцать лет назад, он заставлял с собой считаться, нельзя было просто так его обойти. С восьмидесятых он вёл детскую студию, в подвале, в центре. Учил детей рисовать. В девяностых пошли финансовые проблемы, но дети так же хотели рисовать, поэтому он и дальше их учил. В конце девяностых студию всё же прикрыли. С этого времени, более десяти лет, он был безработным и чувствовал себя, кажется, прекрасно. Его знали все. У него была куча друзей. С ним дружили даже милиционеры. У него было много любовниц. Я лично знал некоторых из них. Они приносили ему в мастерскую еду и чистую одежду, они чистили его кроссовки, они плакались друг дружке, когда он, никого не предупредив, исчезал из города. У него был сын от первого брака, занимался бизнесом, нормально выглядел, отца любил. Выставок он не проводил, но у всех дома были его работы. Последние годы строил себе этот дом. Выкупил у кого-то сад и среди деревьев стал вылепливать своё гнездо. Сын помогал, предлагал построить нормальный дом, был готов за всё заплатить, но он отказывался, говорил, что сделает всё сам. Кто-то ему всё-таки помогал, иногда сын приезжал на выходные и носил кирпичи, отключив мобильный, чтобы не отвлекали. Он не спешил, похоже, ему нравилось само строительство, сам процесс. В прошлом году сын таки привёз бригаду рабочих, и те за месяц всё закончили. Весной он переехал сюда жить. Вернее умирать.