Убей их за их продажность, за их язык без костей,за то, что они превратили в ублюдков своих детей,за лживые их молитвыи за ссученность их убей…
…И он поднимается, сплюнув кровь, горькую, как металл,падает вновь, поднимается, и замирает зал,и грузчики шепчут, вот, мол, опятьсмертию смерть попрал.
И валит правым прямым просто под дых!За каждую из провинностей и прегрешений их!Поскольку и вправду бокс – дело настойчивых и молодых.И юный грузчик из списка живых вылетает, мотнув головой,
словно ему говоря – спасибо тебе, родной,дескать, блажен, кто веруетв забвение и покой.
И апостолы вытирают пот кровавый с его лица,и говорят, что верили в него до конца.И кто на него раньше ставил,так дальше и ставит –на опытного бойца.
* * *
Дядь Саша работал на Фрунзе в пивнойи знал своё дело, пухом ему земля.«Морскому волку, – говорил он, разлив ещё по одной, –важнее честь флота, чем репутация корабля.
Так что где б ты ни бросил якорь, в какой ни сошел бы порт,держи свое сердце открытым для всех ветров.Даже если утром будешь блевать за борт,держись лишь тобою выбранных принципов и основ.
Даже если будешь висеть между высоких рей,даже если тебя поволокут океанским дном,помни, что за любой из всех на свете дверейждет тебя кто-то с надеждой и неплохим вином!»
Жизнь нам дает не больно-то много знаний,а от тех, что мы получаем, – толку по правде нет.Но я был готов без всяческих колебанийслушать с глубокой верой его покаянный бред.
Потому что все его сказки, этот свиток его бухой,ярость его чернильная, проклятиями лупя,говорили одно – не сдавай своих,когда они рвутся в бой,и не прощай чужих, когда они бьют тебя.
Я помню всех, кто сиживал там тогда,и кого патрули выводили прочь,на мартовский снег и ноябрьские холода,от правды и утешения в полуслепую ночь.
Темные лица механиков и врачей,что слушали его байки про Черноморский флот –кто-то из них в могиле лежит ничьей,кто-то на свалке в обществе крыс живет,кто-то уехал, нашив на футболке крест,сторожить потерянный нами Иерусалим,но не помню я человека из этих пропащих мест,кто бы не был готов умереть вместе с ним.
«Давай, дядь Саша, – кричал каждый из них, –нам воздастся еще от господних щедрот.Эта страна недостойна иметь свой флот.Этот город, чьи реки горят от золотого песка,ещё помянет нас всех стаканом палёного коньяка.Свет ещё отразится в звёздах, мерцающих, словно медь,черные розы в девичьих пальцах успеют еще истлеть.Наши сердца всё сбавляют скорость, немного совсем – и пас.Смерть приходит лишь после того, как жизнь покидает нас».
На улице пыль дорогих тут же сбивала с ног.И то, что осталось, берёглишь я, раз никто не смог.
Серебро в поясах.Слёзы женщин и мелюзги.Деревья в жёлтых песках.Источник на дне реки.
* * *
Команду расформировали еще до начала сезона –владелец вывел активы и купил два отеля в Египте.Чёрные вороны разгуливали по газону,а больше и некому было на поле выйти.
Саня, наш правый край, надежда команды,даже заплакал, забирая вещи на базе.Держал свои бутсы (а какие тут варианты?),сложа руки, словно суннит при намазе.
Да ладно, не верил я, глядишь, передумает скоро.И потом, ведь он не со зла, это бизнес, всегда так было.Брат Сани был правым, сидел, мечтал сжечь этот городза то, что выбрали мэром такого дебила.
И батя тоже сидел, и тоже, вроде, был правым.Даже не знаю, как он с ними жил. Тем более в жизни этойиз хорошего у него были разве что травмы,длинные волосы и старые гетры.
И тогда я ему говорю – всё, Сань, хорош, не дури ты,хватит оплакивать трудовые резервы,что мы стоим здесь, действительно, как сунниты,давай, Сань, пойдём-ка подлечим нервы.
Пойдем на завод, устроимся на работу,поступим в аспирантуру, станем охранниками в музее.Если есть выбор, всегда выбирай свободу,а если вас мало, оборону держи плотнее.
И тогда он мне отвечает – какая работа?Какая аспирантура, что ты городишь?Всё, что я видел в жизни – это чужие ворота.Единственный, кто меня уважал – это местный сторож.
Ничего у меня не было, кроме номера на лопаткахи места в команде, за которое я рвал себе жилы.И что мне теперь, укреплять основы правопорядка?Как же я разберусь между нашими и чужими?