В середине XVIII века на раскольников обрушился тобольский митрополит Сильвестр. В начале 60-х годов была создана Екатеринбургская комиссия по борьбе с расколом, и её деятельность вызвала «Ирюмскую гарь», когда сожглись 150 человек. Раскольники поддержали восстание Пугачёва, потому что Пугачёв обещал даровать им «крест и бороду», и после подавления восстания царские репрессии не могли обойти раскольничьи скиты. В ответ — в 1782–1783 годах — был новый всплеск раскольничьих бунтов.
Раскольники терпели всяческие притеснения. Если власти находили в лесах их скиты, то сжигали все постройки и порою вскрывали могилы. Даже деревянные храмы на Руси строить было запрещено (поэтому практически нет памятников деревянного культового зодчества конца XVIII–XIX веков), потому что на каменные храмы у раскольников попросту не хватало денег. На селения раскольников неудержимо наступали горные заводы: леса вырубались, «людишки» закрепощались. Особенно лютовали Демидовы. Например, когда началось строительство Висимо-Шайтанского завода (1742 год), раскольники сожгли все свои селения по реке Межевая Утка и ушли с реки.
Впрочем, на Чусовой раскольников надо благодарить за сохранение вогульских мифов, которые потом стали основой «Малахитовой шкатулки» Бажова. Расширяя свою «диаспору», раскольники активно крестили в свою веру вогулов, а вогулы, соответственно, привносили в русскую культуру свои культурные архетипы. В. И. Даль отмечал, что самые дикие суеверия встречаются именно в среде раскольников. Это связано вовсе не с невежеством староверов. Невежество их весьма спорно, потому что среди них процент грамотных был куда выше, чем среди простых крестьян. (Например, у арестованного проповедника Авраамия Венгерского было конфисковано 22 книги.) В скитах существовали даже тайные скриптории — мастерские по размножению рукописных книг. А «дикие» суеверия в старообрядческую среду привнесли крещёные вогулы.
Влиянием неискоренимого язычества в среде раскольников удержалось и уникальное искусство «Пермских богов» — культовой народной деревянной пластики. Вообще, объёмные («круглые») скульптурные изображения в церкви были запрещены везде — кроме Пермского края. Здесь местные крещёные инородцы никак не могли избавиться от отголосков поклонения идолам. Скульптурные изображения святых были «компромиссом» между идолопоклонством и христианством. Во многих раскольничьих часовнях стояли деревянные Христы с лицами коми-пермяков и манси. Их вырезали местные умельцы-резчики. Потрясающая и безыскусная выразительность этих произведений вызывает, пожалуй, поистине древнегреческий катарсис.
писал пермский поэт Владимир Радкевич.
В 20-х годах XX века пермские краеведы и музейщики А. Сыропятов и Н. Серебрянников в ходе кампании по изъятию церковных ценностей собрали выдающуюся коллекцию «Пермских богов». «Легитимизирована» она была одобрением наркома Луначарского. В 1922 году в Перми был открыт Музей пермской деревянной скульптуры. Художественная значимость «Пермских богов» настолько велика, что когда в 70-е годы в Москве и Ленинграде экспонировалась «Мона Лиза», в Лувре «залогом» стояли четыре пермских Иисуса. Сейчас коллекция «Пермских богов» является сокровищем Пермской художественной галереи. Многие её шедевры найдены в чусовских и причусовских селениях. Одно из самых удивительных произведений — «Христос в темнице» — привезено из часовни Пашийского завода. Два других — из церквей Лысьвенского завода и Нижнечусовских Городков.
Раскол становился всё более неоднородным. Раскольничьи течения — «толки» — «размазались» широчайшим спектром особенностей: от экзотических и почти языческих «глухих нетовцев» и «дырников», изуверов-скопцов и разнузданных хлыстов до соглашательского единоверчества. Бажов применительно к Полевскому заводу в сказе «Две ящерки» писал: «По нашим заводам, известно, все одного закону. У тагильских вон мне случалось бывать, так у этих вер-то не пересчитать, а у нас и слыхом не слыхали, чтобы кто по какой другой вере ходил. Одним словом, подогнано». На Чусовой в основном был распространён часовенный толк.