Небольшого роста, лысоватый, с необычайно живым и выразительным лицом, он умел слушать собеседника, при этом сочувствуя л принимая такое живейшее участие в рассказе другого, что казалось, никто другой, даже самый близкий человек, не поймёт тебя столь глубоко и сердечно. Вителлий никогда не спорил, всегда вставал на сторону собеседника, одобрительно кивая, причмокивая, издавая громкие восклицания, и с ним всегда хотелось поделиться самым сокровенным. При этом он никогда не передавал чужие тайны посторонним и благодаря этим качествам сумел завоевать симпатии Тиберия, Калигулы и Клавдия одновременно. Даже Ливия на старости лет успела его полюбить, ибо он и ей оказал несколько мелких услуг. Впрочем, такой уж он имел добрый нрав: приходя к Клавдию, Луций угождал и Нарциссу, и Кальпурнии, понимая, что их расположение и доверие принесут ему больше пользы, нежели скрытая вражда.
И ещё угодник Вителлий выказал невероятное чутьё на происходящее, объявившись в Риме в те дни, когда жизнь Тиберия неотвратимо угасала с каждой минутой. Он помчался во дворец, привёз много подарков Калигуле, не забыв передать сладости и Гемеллу, но скрытно, так, чтобы Сапожку о том не донесли, а облизав Гая Германика, решил зайти к Клавдию, приготовив и для него необычный подарок: несколько коротких записок Марка Антония из Антиохии, в бытность когда великий полководец управлял восточными владениями Рима. Коротенькие записки так растрогали внука Ливии, что тот призвал слуг, велел принести вина, сладостей и фруктов, а затем оставил Луция обедать. В таком щедром гостеприимстве крылась и своя тайная причина: Клавдию не терпелось рассказать старому другу о встрече с Юноной и о той влюблённости, каковая кипела в его сердце.
— Я не знаю, что со мной, Луций, но сейчас почти ничем не занимаюсь, а только сижу и думаю о ней, своей Юноне! — проглотив черепаший суп и выкладывая себе на большое серебряное блюдо зажаренную на вертеле лопатку ягнёнка, набрав овощей, риса, трёх запечённых в глине голубей и успевая с жадностью набивать утробу, взахлёб рассказывал Клавдий. Когда он приходил в сильное волнение, то становился необычайно прожорлив. — Я видел утром, как она, нежный лепесток, стояла рядом с Церерой и, склонив лёгкую курчавую головку, смотрела на Юпитера, а я не мог оторвать от неё восхищенных глаз. Я смотрел на линии её фигуры, и меня била нервная дрожь. Со мной происходило какое-то безумие, Луций! И не поверишь — впервые! Ты знаешь, бабушка сама мне находила жён, красивых, покладистых, но, пожив с ними недолго, я разводился и нисколько не жалел об этом. Даже Кальпурния, которой я дорожу и по сей день, не вызывает во мне того болезненного озноба, когда ты способен на любое безумство и смерть кажется мелким и ничтожным обстоятельством, ничего не меняющим в твоей судьбе! — Клавдий выдержал паузу, пытаясь отдышаться, ибо так разволновался, что у него задрожали руки.
При этом он ещё и заикался, не выговаривал половину букв, обрывал фразы, в результате чего его речь превращалась в некую бесформенную массу, подобно той, которой он набивал свой огромный живот. Слушать и понимать его речь мог только безропотный и льстивый Луций Вителлий, наделённый ангельским терпением и выдержкой.
— Юнона стояла рядом с Церерой и смотрела на Юпитера, — скрывая недоумение, повторил гость, силясь понять, что могли бы означать эти слова.
— Да! — воскликнул Клавдий. — И мне так хотелось быть на месте Юпитера...
— Это происходило в храме, — уточнил Луций.
— Нет, здесь, сегодня! Но встретил я божественную Юнону намного раньше, она вдруг заглянула в термы, где служанки натирали моё тело целебными мазями, увидела меня, застыла на пороге и ласково рассмеялась. Я сразу узнал её! Она уже являлась мне.
— В твоих видениях! — загораясь его рассказом, воскликнул Вителлий.
— Нет, наяву! В том-то и чудо: наяву! — выкрикнул Клавдий и требовательно стукнул кулаком по столу.
— Да, это действительно чудо, — тотчас с жаром согласился Вителлий, решив больше ничего не уточнять, ибо, если внуку Ливии хочется, чтобы Юнона с Церерой и Юпитером свободно расхаживали по дворцу, заглядывали в термы, резвились и посылали всем ласковые улыбочки, то что в этом уж такого необычного. Всё как всегда. И хуже всего обнаружить в таких вещах своё непонимание.