Я почти уверен, что это не последнее слово в развитии этого на наших глазах сфабрикованного мифа. Как бы это дико ни звучало, но между находкой рукописи и ее выдумкой разница иногда бывает трудно уловима.
***
«Случайно обнаруженная рукопись может перевернуть мир…» – вспомнил я слова Пинхаса, когда мы вышли.
Что? – переспросила Сарит, она шла рядом и против обыкновения как-то мечтательно молчала.
Да так, ничего, – я понял, что произнес эти слова вслух. И снова погрузился в раздумья.
– Какой яркий человек! – прервала мои мысли Сарит. – С ним как будто отрываешься от земли. Чувствуешь, что мир полон тайн и загадок.
– Я сам давно им восхищаюсь.
– Жалко, что Андрей не смог прийти…
Я проводил Сарит до ее автобуса.
– Не забывай. Звони, – улыбнулась мне Сарит при прощании.
– Конечно, – ответил я. – Обязательно позвоню.
1990
Но я так и не позвонил. Закрутился. Старался разделаться перед армией со всеми делами, и это при том, что до последнего момента продолжал учебу в йешиве…
Призывался я через два дня после Пурима, который закономерно обернулся моими проводами. После всех безумных выходок, принятых в эту ночь в йешивах, мы с друзьями разукрасили себе лица и отправились в центр Иерусалима, где веселье продолжилось до утра.
Улицы были запружены ряжеными, толпившимися вокруг фокусников и жонглеров. Все веселились кто во что горазд.
В какой-то момент я заметил двух тщедушных подростков, довольно развязно пристающих к группе парней. Один из них, рыжий, лохматый, в джинсах и короткой куртке, из-под которой выбивалась рубаха, что-то вызывающе кричал окружавшим его молодым людям, другой, явный выходец из восточных стран, строил им рожи. Цицит на них не было, но на головах красовались огромные вязаные кипы.
Не будь это ночь Пурима, когда вид пьяного подростка – самая обыкновенная картина в центре израильской столицы, я бы подумал, что эти молокососы напрашиваются на неприятности.
– Хорошо, дурачье, слушайте: бутылка пива тому, кто скажет, в кого я сегодня нарядился! – кричал рыжий.
Он извлек из кармана бутылку «Голда» и стал ею размахивать.
– В религиозного фанатика, что ли? – с усмешкой спросил один из парней.
– Чушь… – расхохотался подросток, и вдруг, заметив меня, пришел в сильное возбуждение.
– Вот он точно скажет, в кого я сегодня нарядился. Ведь он гуру, – закричал он, тыча пальцем в нацепленный на мою голову индусский тюрбан.
– Если ты не атеист, переодевшийся в религиозного фанатика, то, значит, ты религиозный фанатик, переодевшийся в атеиста.
– Это еще почему?
– Потому что на тебе кипа, но нет цицит. Ты либо забыл что-то надеть, либо забыл что-то снять.
– Ты разочаровал меня, гуру, но стакан пива я тебе все же налью.
– В честь чего это такая щедрость?
– В честь старой дружбы…
Я стал приглядываться. Лицо паренька показалось мне вдруг очень знакомым. Он же хохотал, явно наслаждаясь моим замешательством.
Немая сцена длилась недолго. Паренек поднял руку, потянул себя за волосы… и в следующий миг передо мной предстала Сарит с копной своих роскошных черных волос и с рыжим париком в руке! Стоящие вокруг парни покатились со смеху.
– Знакомься, Ури, это Хана, моя подруга из Тверии! – и восточного вида подросток ослепительно улыбнулся.
– А это, Хана, тот самый Ури с тремпиады. Ну что, Ури, пойдем с нами?
– Да не могу, я тут с друзьями.
– Жаль! Тогда мы пошли, – и они побежали, хохоча, дальше, на поиски новых жертв.
– А как же пиво? – крикнул я им вслед, но они уже были далеко. А я даже не успел рассказать Сарит, что уже послезавтра ухожу в армию…
***
Первые месяцы службы в армии было нелегко. Я возвращался домой по субботам два раза в месяц; был еле живой от усталости и потихоньку приходил в себя. Первый раз меня отпустили на несколько дней только на Шавуот.
Окончив курс молодого бойца, я приступил к службе. Поначалу меня направили в Самарию, где в основном приходилось заниматься отловом арабских подростков, забрасывавших камнями израильские автомобили, или разгонять толпы беснующихся арабов в самих палестинских городах.