— Иссахар, сын Хамуила, тот, кто хотел тебя убить. Не узнаешь?
Вдруг стоявший над ним быстро нагнулся к нему, прошептал:
— Если любишь меня, молчи!
И взглянул ему в глаза. Такая власть была в этом взоре, что, если бы он сказал: «Умри», — Иссахар умер бы.
Но когда стоявший повернулся, чтобы идти, он обнял ноги его и спросил:
— Можно мне идти за тобой?
— Нет, нельзя. Ты иди своим путем, и я пойду своим: оба придем к Нему, — у Него и встретимся.
— У Него? А разве ты?..
Снова вгляделся в лицо его и обмер от ужаса: вдруг показалось ему, что это не бедный Бата, но и не царь Египта, Ахенатон, а кто-то Другой.
— Кто ты? Кто ты? Богом живым заклинаю, скажи, кто ты? — прошептал исступленным шепотом.
Тот опять покачал головой, улыбнулся и указал ему на черную тень на белом песке:
— Видишь тень? Как тень от меня, так я от Него. Он идет за мной, но я не Он!
Сказал и пошел вдоль подножья Сфинкса, и тень пошла за ним. Повернул за угол, скрылся, — скрылась и тень. Только легкие следы остались на белом песке.
Иссахар нагнулся к ним, но, не смея поцеловать их, поцеловал только песок, где прошла тень.
III
В Бузирисе, городе Северного наместничества, вспыхнул бунт.
Начали его, по обыкновению, израильтяне, работавшие на кирпичных заводах, когда прекратили им выдачу рубленой соломы, нужной для подмеси в глину, и, не уменьшив числа урочных кирпичей, заставили самих ее рубить. К ним присоединились крючники и грузчики с хлебной пристани, узнав о новом воинском наборе мальчиков моложе пятнадцати лет. «Стоит ли рожать сыновей? Чуть подрастут, гонят на убой, и вы, отцы, это терпите!» — возмущались матери. Взбунтовалась и часть крепостного отряда киджеваданских наемников, получивших с месячным пайком, вместо оливкового масла для умащений, дурно пахнущее, кунжутное.
Бузирийский областеначальник, Узирмар, сын Зиамона, старый воин времени Тутмоза Четвертого, сурово подавил восстанье. Со множеством других бунтовщиков схвачены были, по доносу судейского писца, Херихора, трое, будто бы, главных зачинщиков: бродяга Бата, раб Юбра и Авиноам Пархатый; под этим именем скрывался Иссахар.
«Сей окаянный Бата, безбожник и всесветный возмутитель, — сказано было в доносе, — шайку набрав подобных себе воров и разбойников, намеревался сделать возмущение не только в Бузирийской области, но и по всему Египту, проповедуя неповиновенье властям, отказ от воинской службы и уравненье бедных с богатыми: сотрутся-де межи полей, и земля будет общею, и отнимется именье у богатых, и отдастся бедным. Он же, окаянный, изрыгая хулу на благого бога-царя, суесловит, будто один царь на земле и на небе — бог Ра-Атон».
Донос был сочинен ловко, хотя и безграмотно. Время было смутное. Хоремхэб, наместник Севера, только что отправился в восточную область, Гозен, усмирять восставших израильтян, которые всё мечтали о втором Исходе, и отражать нападенье Синайских кочевников от Великой Стены Египта. Страшные слухи доходили до Узирмара о сумасшествии, самоубийстве или убийстве царя Ахенатона, о новом возмущеньи в Фивах и о предстоящей войне двух соперников из-за царского престола, Заакеры и Тутанкатона.
Бунтовская шайка ложного пророка Баты могла быть первой искрой нового пожара.
Когда привели его, скованного, из тюрьмы в Белый Дом областеначальника, тот велел выйти всем и, взглянув на него, удивился: так непохож он был на злодея. Царя Ахенатона Узирмар видел только раз лет двадцать назад, и если бы сейчас увидел, не узнал бы.
— Как тебя звать? — спросил стоящего перед ним узника.
— Бата.
— А по отцу?
— Божий.
— Да ты что, шутить вздумал? Берегись.
— Нет, я не шучу. Я отца моего земного не знаю; знаю только Небесного.
— Кто ты, откуда?
— Видишь, бродяга. По всей земле хожу, а откуда вышел, не помню.
— Правда ли, что чернь бунтуешь, уравнять хочешь бедных с богатыми?
— Нет, неправда. Бунт злое дело, а я хочу добра.
— Отчего же благого бога, царя, не чтишь?
— Я царя чту, но царь не Бог; Богом будет один Человек на земле.
— Какой человек?
— Люди зовут его Озирисом, а настоящего имени не знают.
— А ты знаешь?
— Нет, тоже не знаю.
— И он будет похож на тебя?
— Нет, солнце на тень не похоже.
— Он-то, что ли, и уравняет бедных с богатыми?
— Он, Он один, и никто кроме Него! Это ты хорошо сказал, брат мой…
— Я тебе не брат, а судья. Разве не знаешь, что я могу тебя казнить и помиловать?
— Казнишь ли, помилуешь, все от тебя мне дар любезный, — ответил Бата с такой безмятежной улыбкой, что Узирмар еще больше удивился и подумал: «Бедный юрод, на него и сердиться нельзя!»