Тот, кто сидел перед ним, протянул руку к нему, страшно знакомую, прекрасную, с тем же, как в лице, выраженьем, детски жалобным, с голубыми, под смуглой кожей, сквозящими жилками, такими живыми, что казалось, в них льется живая, теплая, красная кровь. Вот и средний палец, чуть-чуть отставленный, чтобы легче было надеть перстень, и ноготок на нем смугло-розовый, с белой дужкой внизу.
«Если прикоснусь к этой руке, умру от ужаса», — подумал Мерира, и словно кто-то провел по спине его льдом. Но прикоснулся, надел перстень, почувствовал твердую, сквозь мягкое тело, косточку пальца, и ужаса не было, а было только желание знать: что это? кто это?
Вдруг взял его руку в свою: сухая, теплая, мягкая — живая, живая!
— Ты есть? Ты есть? Богом живым заклинаю, скажи, есть ли ты? — закричал он так, как будто с этим криком душа вылетала из тела.
…Очнулся, увидел перед собой пустое кресло и рядом с ним стоявшего на коленях Иссахара. Глядя на кресло, он весь дрожал и стучал зубами так, что Мерира слышал этот стук.
— Что ты, Пархатый, чего испугался?
Иссахар ничего не ответил и продолжал глядеть на кресло, стуча зубами.
— Он здесь был, — прошептал наконец, обернувшись к Мерире.
— Кто был здесь?
— Царь Ахенатон.
— Ты его видел?
«Нет», — хотел ответить Иссахар, но точно не он сам, а кто-то за него ответил:
— Видел!
И только что это сказал, он поверил этому так, как будто в самом деле видел.
— Слышал его?
— Слышал.
— Что ж он говорил?
— Что Сын к тебе придет.
— А еще что?
— Еще о перстне. Ты дал ему перстень, чтобы испытать.
— И он взял?
— Взял.
— А это что? — спросил Мерира, показав ему перстень на руке своей, и усмехнулся. — Ты слышал то, что я бредил, — вот и все чудо!
Долго, молча Иссахар глядел на перстень с таким же ужасом, как давеча на пустое кресло. Вдруг поднял глаза на Мериру и воскликнул:
— Он здесь был! Он здесь был!
— Да, был. Я тоже думаю, что здесь Кто-то был, — ответил Мерира тихо, как будто задумчиво, и перестал усмехаться.
Помолчал, встал и проговорил:
— Ну, пойдем, пора, солнце скоро взойдет.
X
Солнце еще не всходило, но уже порозовело небо с утреннею звездою, лучезарною, как маленькое солнце, когда Мерира с Иссахаром взошли по наружной лестнице Атонова храма на плоскую крышу-помост, где возвышался великий жертвенник Солнца, уцелевший от разрушенья; только златосеребряный диск Атона был сорван с него и стенное изваянье царя Ахенатона разбито вдребезги. Здесь возносились некогда славословья Атону, а теперь должно было совершиться служение Амону, с торжественным проклятьем Извергу.
Гор, в сонме жрецов, встретил Мериру. Все изумились, увидев с ним Изку Пархатого.
— Ступайте все, — сказал Мерира жрецам, взял Гора за руку, отвел его в сторону, заглянул ему в лицо и спросил: — Любишь ли ты меня, сын мой?
— Зачем спрашиваешь, отец? Знаешь сам, что люблю.
— Сделай же, о чем попрошу.
— Говори, я слушаю.
— Изеркера пальцем не тронь, отпусти его; что бы ни случилось, помни: он невинен. Отпусти и всех, кого под стражу взял. Сделаешь?
— Сделаю.
— Клянись.
— Солнца да не увижу в вечности, если не сделаю!
— Господь да наградит тебя, сын мой, — сказал Мерира, обнял его и поцеловал. — А теперь ступай!
Гор взглянул на Иссахара и хотел что-то спросить, но Мерира нахмурился и повторил:
— Ступай!
Гор испугался так же, как вчера, в Мару-Атону, и так же послушался, молча повернулся, пошел. Но, спускаясь по наружной лестнице храма, остановился так, чтобы его не видно было с крыши и чтобы самому видеть все, что на ней происходит. Сонм жрецов стоял внизу, на первой площадке лестницы, а еще ниже — воины-телохранители.
— Петь Атону службу умеешь? — спросил Мерира Иссахара, когда они остались одни.