– А вдруг мы умрём? И живое с нами? – этот страх людской, но он не отпускает архистратига. Даже смешно от такого малодушия, но некуда деться – таков страх и есть, не избавиться от него, не излить в ничто, не изгнать.
– Я не хочу, – признаётся Габриэль сам себе, и пугается этой внезапной смелости. Но в этой смелости последняя правда – он не хочет! Он хочет жить в привычном мире и плевать, о, впервые плевать на напряжение мироздания!
Это откровение поражает и его самого: как мелко, как эгоистично! Мыслимо ли? Он, архистратиг, и думает против плана мироздания, хочет пойти против всего…
Хочет ли? Нет, не хочет. Нет, кощунство – великое кощунство даже подумать о чём-то подобном! Он ведь архистратиг, он – создание Володыки, а создание не может идти против своего творца! Это против законов природы!
– Это правильно, – Володыка не укоряет, потому что знает, что Габриэль это и сам сделает за него. Он вообще довольно совестливый, хотя в последнее время и довольно мрачный – словно не рад тому, что всё идёт к исходу, словно будучи существом бессмертным, он не устал от бессмертия и не хочет нового мира или забвения – тут уж как повезёт, и даже Володыке неясно до конца как оно будет.
Ответ прост. Габриэль не спорит, не должен он спорить и не умеет, кажется, но внутри что-то мерзко ноет и болит, живёт и отчаянно просит оставить всё как есть. Пусть будут интриги, пусть будут бесконечные и подчас бессмысленные переговоры, пусть будет эта рутина, когда Подземное Царство плетёт своё, а Небесное своё, и пусть будут люди – смешные и сильные, трусливые и подлые, но разные – свободные от знания великого плана мироздания, ляпнутого когда-то…кем-то.
Габриэлю тошно. Нет, он знает, что время придёт, что всё должно произойти так, как должно, что для того и был создан великий план мироздания. Но мироздание видится Габриэлю слепым и жестоким, что-то о себе возомнившим, и от того – безвестно-беспощадным. Что такое мироздание? Глупая воля? Могучая сила неведомого невидимого существа? А они разве не мироздание?
Габриэль не спорит вслух, но в груди, которая должна быть пуста да покорна, что-то тлеет и продолжает тлеть, несмотря на попытку смирения. Это раздражает, это доводит до отчаяния, и лишает сил – он ведь слуга Неба! Так почему его собственная суть сейчас готова бунтовать?
Он так погружён в собственное отчаяние – такое эгоистичное и такое мелочное по сравнению с мирозданием, что даже не замечает как уходит Володыка. Тот не тревожит, не вмешивается в состояние своего архистратига – зачем? Володыка знает Габриэля, ведь тот служит так долго и видел и делал всё, что было нужно благу неба. Остаётся только одна проблема – Габриэль никогда не был так близок к потери всего, к риску пустоты, которая, оказывается, страшит даже его!
***
Азазель появляется бесшумно, но Габриэль не удивлён. Они оба озадачены одним, и сейчас, даже если вдруг Азазель решит что-то сотворить, как полагается верховному демону, Габриэлю даже будет проще – он сгинет ещё до того, как пустота станет ближе, и ещё более возможной.
Именно по этой причине Габриэль даже не отрывает взгляда и не поворачивается. Зачем? Азазель – это привычное зло, а риск пустоты, которая может грянуть за великой войной – это чужое, и смотреть на мессию, из числа людей, из числа слабых и хилых, не знающих чем они могут быть опасны, куда важнее.
– Доброго…– приветствует Азазель и сам же спохватывается. Какое там! Он видит – Габриэль завязан в отчаянии ещё хлеще, чем он сам. – Тоже смотришь?
– И тебе привет, – Габриэль отвечает равнодушно, спокойно, но когда речь заходит о человеке, который своей смертью должен открыть войну, голос его меняется на что-то непривычное и отрывистое: – смотрю! Что в нём особенного?
Азазелю хочется поехидничать, но он удерживается. Не то время, не то положение, всё не то. Он и сам не знает – как этот хилый и ничтожный сделает из себя мессию? Понятно, что в него вкачивают дар убеждения и чудеса, под завязку набивая неокрепшую плоть, не знавшую физического труда, силой и крепостью, но…этого мало!
Да, у него, у этого человечка, который должен будет разделить своей смертью миры на царства окончательно – уже более тяжёлый взгляд. Он странный, задумчивый и немногочисленные знакомые удивляются: что же с ним стало?
А он не знает что с ним стало! Ему снятся странные смутные сны! Он в них видит какие-то странные реки из огня и великие небесные сады. Он слышит слова, которые ещё не оформились чётко в его сознании, но скоро они проступят, как зашифрованное послание проступает через специальный свет на казалось бы белой бумаге.