Грядёт мессия! Смотрите, как он грозно сидит перед телевизором, который даже не слушает, погружённый в странное забытьё! Смотрите, какая у него нелепая цветная футболка, яркость у которой уже, к слову, выцвела. Смотрите на его сальные волосы – он не выходит из дома, он погружён в себя, и не заботится о том, чтобы выглядеть хотя бы для себя достойно!
Мессия… скоро ему вести первые проповеди. Скоро ему набирать последователей. Времена меняются, а люди остаются прежними. Впрочем, много и не надо. Его убьют. Жестоко убьют. Может фанатики, может быть, враги веры – всё бывает у этих непредсказуемых людей. И эта смерть станет сигналом – небо и земля содрогнутся, и начнётся…
Что начнётся всем им известно. Неизвестно одно – чем закончится? Покоем? Перезагрузкой мира? Всеобщим Ничто?
– я не знаю, – признаёт Азазель, и голос его вздрагивает. Он не хочет конца. В этом мире ему всё знакомо, понятно и ясно. Он давно уже не тот воитель, что рядами косил воинства, ради того, чтобы возвышаться и доказывать – сначала Володыке, потом Люциферу…
Нет, он не тот.
– Не знаешь? – Габриэль снисходит до Азазеля, но делает это с любопытством, – я думал, вы с мятежником друзья.
– Друзья, – подтверждает Азазель, – но я служу ему, потому что он – воплощение Подземного Царства.
Раньше он бы ответил резче. Высказался бы и о мятежнике. А теперь? Проглотил! То ли размяк, то ли это уже неважно.
Габриэль, впрочем, тоже не упорствует. Он отворачивается и смотрит на мессию, который создаётся силами тьмы и света в эту самую минуту, чтобы стать частью плана.
– Это было предсказано, – говорит Габриэль, – предсказано. Как конец всего.
– Ошибка перевода. Не конец всего, а, скорее, конец привычного, – Азазель знает, что не обязан утешать архистратига. Но он сочувствует ему, потому и делится той версией, той теорией, что лично ему нравится и даёт надежду. Что там за краем битвы? Что там за всем пламенем? Кто его знает! Может быть новый мир, может быть старый, а может быть и ничего. И последнее страшит. К последнему нельзя подготовиться.
Архистратиг кивает – он знает эту теорию про перевод, и благодарен Азазелю за утешение. Демон не обязан, хотя – они не были до конца врагами. Не стали! Нельзя быть врагом тому, с кем был в одном строю и кто просто был сброшен в день великого пожара.
Впрочем, демонов, кажется, не благодарят.
– А что твой хозяин? – спрашивает Габриэль небрежно, – он что думает? Чем кончится?
– Он не знает, – Азазель снова не ехидничает, не возмущается, сносит небрежность с лёгкостью. В конце концов, если битва будет, они поквитаются. А если нет – к чему мелкие ссоры? – Или не говорит. А твой?
– Он мне не хозяин, он Володыка! – возмущается Габриэль, но возмущение это усталое. Видимо, иногда мироздание право и не просто так говорит о том, что пора? – Он не знает. Или не говорит.
– Я не хочу, чтобы всё кончилось, – признаётся Азазель, – мне нравится этот мир. Он такой совершенный. Со всеми болезнями, войнами, гонками вооружений, даже с голодом и нищетой – он представляет собой такое разнообразие, которого, наверное, больше нигде и нет.
Габриэль не отвечает. Он всё смотрит на того мессию, которого назначили на роль спички, о которой, впрочем, никто и не справится после пожара. Тот жалок и мелок – сидит, скрюченный в кресле, задумчивый, непонимающий.
Азазель не настаивает на ответе. Но за два шага до исчезновения, Габриэль спохватывается и признаётся:
– Я тоже не хочу. Я люблю этот мир.
***
Сердце –маленькое, глупое и даже ненастоящее. Но стучит так, будто живое. Бьётся, нервничает, боится.
Габриэль знает, что это не выход. Знает он и то, что Володыка явно не обрадуется такому решению вопроса. Более того – ничто уже алеет, подступает всё ближе к сути Габриэля, предвещая забвение и пустоту.
Но он не может отступить. Отсрочка гибели мира – это всё ещё жизнь для мира. Иного варианта он не видит, хотя и знает, что план его малодушен и слаб. Но мироздание плетёт свои планы, не обращая внимания на желания и чувства людей, так почему, почему он, Габриэль, должен чтить мироздание?!
Сложнее всего было спрятать от Володыки случайные мысли. Нет, он не читал их каждую минуту, но мог глянуть, если что-то казалось ему странным и непривычным. Так что Габриэль предпочёл весь день не попадаться на глаза Володыке, и это ему удалось – мироздание, проклятое им же самим, было вдруг благосклонно, и отозвалось с пониманием.
Сердце стучит, бьётся, словно живое. Но жизни в нём нет. Просто Габриэль хочет чувствовать себя живым, близким к людям. И сейчас поступает как человек. Благо, ночь скрывает его лицо и крылья.