— Вот! — кинжал, пущенный ее рукой, вонзился в ствол пальмы именно в той центральной точке, которую она предварительно нарисовала в своем воображении.
Далеко. Минус один кинжал... Но, с другой стороны, что дальше? Впереди неизвестная ей бескрайняя пустыня, и, даже если она всех их убьет, Кассий наверняка будет к тому времени наготове, потому как бесшумно сделать это у нее не выйдет... И вряд ли он убьет ее сразу...
— Он должен сделать в воздухе от двух оборотов, тогда наверняка поразит цель, благодаря ровной траектории полета, — словно не было холодного расчета в недавних мыслях, улыбнулась девушка. — Дайте еще кто-нибудь, покажу снова. Спасибо, Зарт!
— Что здесь происходит?!
Лезвие вошло в податливую древесину аккурат рядом с первым одновременно с появлением Кассия и его спокойным, казалось бы, вопросом, от которого у Элики зашевелились волосы на затылке. Если бы он подошел ближе всего на пару шагов, при его высоком росте нож наверняка бы вонзился ему в сердце. Неминуемая смерть...
Девушка распрямила плечи, встречая ожидаемый холод его глаз.
— Мой принц, мы просто... — вступился Зарт, делая шаг вперед, но Кассий предупреждающе вытянул руку вперед.
— Вы просто седлаете лошадей, и мы отправляемся на охоту. Выполнять!
Элика окинула взглядом притихших воинов. Отметила, как высокий светловолосый красавец, зажимая пальцами кровоточащий порез, сделал шаг вперед, словно стремясь защитить прекрасную атланку от ярости своего повелителя. Двусмысленное напряжение повисло в воздухе.
— Обработай свою рану, храбрый боец, — коснулась его локтя Элика, разряжая таким образом обстановку. Но это легкое прикосновение едва не усугубило ситуацию. Кассий перехватил ее запястье, сжимая стальной хваткой.
— Кто тебе позволил трогать оружие?! Что ты себе позволяешь?!
Несмотря на вкрадчиво-ласковый голос, он был в бешенстве. Девушка вскинула голову.
— Я умею с ним обращаться. Что не понравилось моему господину на этот раз? Опасение, что я себя могу случайно поцарапать?
Хватка пальцев усилилась. Кассий уничтожающим взглядом окинул столпившихся мужчин.
— Вы перегрелись на солнце?! Много от вас толку в бою, если ваше оружие непонятно в чьих руках, а вы взираете на это, раскрыв рты?! Я вас спрашиваю!
Элика дернула руку, но вырвать из захвата не удалось.
— Послушай, — зашипела она сквозь зубы, наклоняясь ближе. — Если бы я задалась целью их перерезать, они бы были мертвы задолго до твоего прихода. Ясно тебе?
— Предельно, — с обещанием чего-то ужасного ответил Кассий. — Мы поговорим позже.
— Согласна. У меня нет намерения развлекать кого-то еще, — Элика вырвала наконец-то свою руку из захвата его пальцев и быстро покинула поляну. Лишь неопределенно повела бровями, заметив ненавидящий взгляд Марка, прожигающий ее насквозь. Этому-то вояке что она плохого сделала?
После их отъезда на охоту в лагере остались трое воинов, один из которых − неловкий метатель кинжала с раненой ладонью. Покачав головой, Элика насильно усадила его перед собой, промыв порез ключевой водой, после чего не отказала себе в удовольствии щедро залить место пореза огненным нектаром. Карт, так его звали, не проронил ни звука, снося все эти манипуляции. По большому счету, Элике было наплевать на его царапину, как и на его влюбленный взгляд, но, при том, она не могла не изумляться тому, как вежливо и достойно обращались к ней другие коренные кассиопейцы. Обделил Антал эту проклятую империю достойным правителем! Тирания, вот суть ваших дней под его правлением. Ничего больше!
Время тянулось медленно, а Кассий с воинами все не возвращались. Элика не могла понять, радует ее это или же, наоборот, лишает последних сил. В этот раз ей уже не было так сложно признаться самой себе. Она боялась его возвращения. После этого утреннего откровения и своей дерзкой выходки. С неизменной улыбкой, вынужденной маской обсуждала с Картом методы владения оружием, которое от нее теперь попрятали, пытаясь убежать от пугающей действительности. Но вскоре поняла, что изображать беспечность под их надзором становится невозможно. Скрылась в шатре, дожидаясь кровавого заката, непроизвольно прислушиваясь к звукам в лагере и вздрагивая от каждого шороха. Она не знала, какой именно будет ее наказание, и эта неизвестность пугала, по сути, загоняя в угол. Неизвестно, что было больнее − бояться или же признаваться себе в том, что страх теперь преследовал ее неотступно. Он обещал, что не причинит ей зла, но что могли значить его слова наряду с признанием в собственной тяге к жестокости?