Наконец, другой голос искрит, как уголёк во тьме, лишь ненадолго — мимолётный, но ощутимый.
— Chiedi a tuo fratello 12, — просто говорит человек, бросивший воду в лицо, снова закрывая за собой дверь, прежде чем я успеваю сформулировать какие-либо дополнительные вопросы.
Я кричу ему вслед, я хочу большего, но нет больше ответов. Снова тишина. Но на этот раз в тишине есть новая информация для обработки, подтверждение подозрения, которое я должен был принять гораздо раньше. Но я не хотел, чтобы это было правдой; я хотел другого объяснения.
Грёбаный Лука. Мне следовало знать лучше, чем позволять ему управлять дилерским центром. Он подводил меня так много раз, но я всегда давал ему ещё один шанс. В конце концов, он мой младший брат. Я хотел защитить его от всей грязи нашего бизнеса, от нашего отца… Какая наивность. Никого здесь нельзя было защитить.
Наш отец никогда не был ласковым, особенно после смерти матери. Я не уверен, что он вообще когда-либо хотел детей. Он сделал это для неё. Никто не планировал, что великого жестокого босса оставят одного воспитывать двоих маленьких детей. Поэтому он и не стал. Он привёз своих родителей из Италии присматривать за нами, и всё, мы его почти не видели. Он был из того поколения, где детей должно быть видно, но не слышно.
Лука был слишком мал, когда умерла наша мать — всего семь лет. Он не помнит, как было раньше, или так говорит. Мне только исполнилось 10. Я помню, каково это — чувствовать поддержку, быть любимым безоговорочно. У неё была самая красивая улыбка...
Наш отец не проявлял большого интереса к Луке. Конечно, он регулярно избивал его, избивал нас обоих. Дисциплина была для него очень важна. Но кроме этого, он позволял Луке бегать на свободе и заниматься любыми проделками, какими тот хотел.
У меня никогда не было такой роскоши. Не было времени быть ребёнком. В один момент я был нескладным 16-летним с непредсказуемыми прыщами и мечтами однажды быть в группе, а в следующий я молча стоял и смотрел, как мой отец выкалывает глаза какому-то парню за то, что тот не заплатил ему вовремя.
Три года более отвратительных вещей, чем я хочу помнить, а потом стало хуже, потом на меня легла роль того, кто выкалывает глаза. Никакие 19 лет на этой земле не могли подготовить кого-либо к этой роли; никакой возраст не мог. Пусть по имени я и родился Фера, но кровь, пульсирующая в моих венах, всегда была со стороны матери — я всегда это подозревал.
Не то чтобы это имело какое-то значение. Выбор был прост: либо выплывешь, либо пойдешь ко дну. И если бы я позволил нам утонуть, мы бы все оказались в океане с грузом, привязанным к телам. Но нужно было так много принять, слишком много. Вся ответственность. Бизнес. Долги. Распри. Бесконечная борьба за власть с другими семьями... Я хотел убежать, но знал, что если я это сделаю, они придут за всеми нами.
Почему всё это возвращается ко мне сейчас? Потому что грёбаный Лука. Я снова пытаюсь искать ему оправдания, пытаюсь оправдать то, чему нет оправданий. Может, я слишком много ему спускал? Он больше не ребёнок; он не может винить в этом нашего отца.
Луке было 16, когда умер наш отец, без прыщей и пробивающий себе путь по городу, не обращая внимания ни на чей авторитет. Ему было абсолютно всё равно. Свои юные годы он провел, совершая поджоги и разрушая всё вокруг, а к двадцати годам его выходки дошли до того, что мне вместе с Эмилио приходилось вытаскивать его из тюрьмы чаще, чем хотелось бы помнить. И он каждый раз обещал, что это в последний раз, что он усвоил урок, что теперь будет другим. Каким же я был глупцом, что верил хоть единому слову этого самовлюбленного ничтожества.
Лука не знал, насколько жесток был наш отец. Мне было всего пять, когда я впервые увидел, как Дон Фера-старший убивает человека голыми руками — нашего дядю, главу семьи. Хотя для меня это не имело смысла, я уверен, что у нашего отца были свои причины. Тогда я никогда не мог понять, что заставляет человека хотеть задушить собственного брата. Но теперь понимаю.
— Cazzo 13! — ругаюсь я шёпотом.
Хотя я не знаю, кто мои похитители, у меня такое чувство, что всё это как-то связано с пропавшими деньгами, скорее всего, через нить, которой является аура эгоистичного хаоса Луки.
Но я ничего не могу сделать, я не могу двигаться. Всё, что я могу, — это надеяться, что кто-то придёт за мной, но как они вообще начнут понимать, как меня найти? Обычно я тот, кто приходит за другими, а не тот, кого спасают. На Луку уж точно нельзя положиться...
Может, мне следовало рассказать Эмилио об украденных деньгах. Но я хотел быть уверенным, хотел сначала поговорить с Лукой. Я не знал, кому могу доверять. Может, теперь Луиджи выступит вперёд... Но я знаю, что это маловероятно. Ему платят за молчание.