— Не знаю. Я пробовал выяснить, но прямого ответа они не дали. Ссылаются на какую-то неизвестную болезнь. Но то, что он мертв, это точно. Я решил, ты должен знать. И если это как-то связано с тем, что сейчас творится…
— Да, Тор, именно, что связано! — пару секунд назад я мысленно поклялся, что буду держать себя в руках, но сдержать эту клятву не удалось. — Он стал последним, кого забрали. Великолепная пятерка собрана, а это значит, что апокалипсис не заставит себя ждать!
— Выходит, мы проиграли? — голос Тора прозвучал слишком уж равнодушно для того, чтобы в это равнодушие верить.
— Еще нет, но мы в шаге от этого. Мы нашли способ, как все это остановить, но если мы не успеем…
— Не смей даже думать об этом! Вы справитесь. Справитесь, и точка.
— Спасибо. Приятно знать, что хоть кто-то еще в меня верит.
— Важно, чтоб ты в себя верил. До связи.
— До связи, Тор.
Только произнеся эту до невозможности шаблонную фразу, я с ужасом осознал, что следующего разговора может не быть. Скорее всего не будет.
«Повезло, что он ничего не сказал обо мне, — заметила вдруг Долана. — Я боялась, он узнал, что я с вами. И если нам все-таки удастся остановить демонов… понятия не имею, как буду перед ним оправдываться».
— Ты и не должна будешь оправдываться, — сказал я до странности жестко. — Потому что ты не сделала ему ничего плохого. И даже больше. Ты поступила так, как должна была, а то, что он не смог это принять — его проблема! Его и больше ничья! Не твоя, Доли! И даже не думай винить себя за страдания других, пусть даже близких!
— Локи, что с тобой?
Отвечая Долане, я почему-то разозлился и повысил голос, чем сильно напугал Фриггу. Наверно, её взволновала не столько сама моя резкость, сколько то, что я вышел из себя без причины: меня ведь и не ругали, и не обвиняли ни в чем, и даже не спорили.
— Прости, сам не знаю. Просто нервы сдают.
Рэй смерил меня проницательным взглядом и усмехнулся, будто поняв, откуда взялась эта вспышка гнева. Я машинально усмехнулся ему в ответ: «Мол, не хочешь — не говори».
Затем затянулось молчание.
***
Не прошло и часа после старта, как моё самочувствие начало ухудшаться. Я не уловил момента, когда мне стало по-настоящему плохо. Сперва казалось, что это всего лишь нервная лихорадка: финал близится, да и смерть Джареда не оставила меня равнодушным. Я был убежден, что виной всему — непрерывное напряжение и страх.
Но чем дольше мы летели, тем яснее было, что недомогание не является плодом моего воображения. Раньше я никогда не испытывал подобного.
Руки и ноги замерзли до онемения, зато в сердце и в голове словно во всю кипели миниатюрные, но мощные реакторы. Жар и холод не компенсировали друг друга: два противоположных ощущения буквально разрывали меня на части.
То же самое происходило и с мыслями. Я никак не мог понять, хочу ли говорить о своем состоянии друзьям. Мне очень нужна была помощь, но я не хотел их пугать и приводить в уныние. Понято ведь, что это предвещает.
Так что я держался из последних сил и мысленно уговаривал себя молчать, но настал момент, когда мои спутники обо всем догадались.
— Эй, ты в норме? — на этот раз в скучающем тоне Рэя прозвучали нотки тревоги.
— Да сам не знаю.
На самом деле я только пытался это сказать, а из моих почти сомкнутых губ вырвалось что-то невнятное и непонятное.
— Айсберг, что с тобой? — встревожившись, Фригга вновь перегнулась через спинку кресла, дотронулась до моего лба и почти сразу отдернула руку. — Да ты прямо горишь!
Рэй сказал ей что-то, но я прослушал: с каждой минутой становилось все трудней концентрироваться на том, что происходит вокруг.
— Встать сможешь? — на сей раз Рэй обратился ко мне, но на осмысление этой фразы все равно ушло секунд двадцать.
— Зачем? — говоря, я чувствовал, как опухли и потрескались мои губы.
— Мы раздвинули салон корабля. Ляжешь сзади, на дополнительных сидениях.
— Хорошо.
Мне невыносимо хотелось лечь. Превозмогая парализующую слабость, я неловко поднялся на ноги. Хватаясь за стены и спинки кресел, добрался до задних сидений и бессильно рухнул на них.
Не хватало кислорода: тело разучилось дышать. Я отчаянно глотал воздух, но он опустел и не давал обычной живительной силы.
— Нет, это ему не поможет, — словно из небытия донесся до меня чей-то голос.
— Но надо же сделать хоть что-то! — отозвался второй, звонче.
На мой лоб опустилось что-то холодное. Я с трудом догадался, что это Фригга приложила ледяной компресс. Легче не стало. Я только еще сильней ощутил столкновение жара и холода.
Перед мысленным взором колеблющимся маревом стояло видение: багровый огонь объял серебристые пики айсбергов, замерзших где-то на заре мироздания. Сверкающий лед вспенивается и превращается в клубы пара, а пламя все напирает: красные языки лижут морозные глыбы, постепенно обращая их в пустоту.
И чем дальше, тем отчетливей становилась эта картина, и призрачней — салон корабля. Казалось, меня плотным облаком окутал туман, намертво отрезав от внешнего мира. Правда, порой в нём мелькали смутные очертания лиц, а до моего слуха доносились обрывки голосов.
— Я не знаю, как правильно вводить такой препарат, — нервно говорил кто-то. — В медицинском нас этому не учили.
— Давай я сам.
Моей руки кто-то уверенно и даже грубо коснулся, и уже это помогло мне немного прийти в себя.
Я открыл глаза и увидел перед собой другие — темно-карие, чуть блестящие. Мелькнула мысль, что когда-то очень давно я видел полудрагоценные камни такого цвета. Она прошла по краю сознания и растворилась, вытесненная другой, очень важной, но смутной.
— Рэй.
Я впервые в жизни обрадовался, что у моего товарища такое короткое и незамысловатое имя. Когда очень плохо, совсем как сейчас, его можно не произнести, а выдохнуть.
И едва я это сделал, как та самая мысль приняла на удивление четкие очертания: на меня смотрели глаза по-настоящему близкого человека. Один этот взгляд, добрый и понимающий, был для меня бесценен.
Но как? Когда это случилось? В какой момент высокомерный и бесчувственный эгоист превратился в того, кого я был готов назвать отцом? Быть может, это произошло, когда он пришел, чтобы помочь мне пережить смерть Ингрид и Майкла? Или еще раньше, когда не бросил умирать на холодном полу космической станции? Или когда мы с ним вместе работали против Ники?
Наверно, такое не случается внезапно. И каждое из этих происшествий понемногу приближало этот момент, по капле подтачивая стену между нами.
В мою правую руку впилось что-то острое. Я ощутил это, но не почувствовал боли. Игла прошла как через плотную, но неживую ткань.
— Это стимулятор, — сообщил Рэй. — Он поможет тебе продержаться, и все же не продержится за тебя. Сейчас все зависит от твоей силы воли.
— Уже запустился… процесс… да? — мне было тяжело говорить: горло словно усеяли мелкие, страшно колючие кактусы.
Ответом мне послужил тихий вздох, а глаза Рэя на мгновение скрылись за тяжелыми веками. Я только сейчас заметил, какие они покрасневшие и опухшие.
Ученый хотел убрать руку, но я скорее интуитивно, чем осознанно вцепился в ткань его заношенной рубашки.
— Не отпускай. Мне так легче… оставаться здесь.
— Хорошо. — Рэй с силой сжал моё запястье, так, что хрустнул сустав. И вновь я не почувствовал боли: тело уже будто умерло. — Лететь еще недолго. Ты справишься. Локи, ты слышишь?
— Да.
Я только минуту спустя понял, что спросил Рэй, но ответил сразу, на автомате.
Я уже почти не ощущал его руку, хотя знал, что она до сих пор сжимает моё запястье. Я старался не размыкать век. Едва я приоткрывал глаза, как предметы вокруг меня пускались в неистовую пляску — утрачивали форму, растеклись, смешивались, будто нарисованные акварелью, принимая сюрреалистичные, гротескные, нелепые очертания.
Оставалось надеяться, что безумие не выходит за пределы моей головы, и мои спутники не видят этих жутких картинок. Хотя, они уже не казались такими жуткими. Временами я с изумлением узнавал в них что-то родное, но не мог понять и тем более объяснить, что же в этих чудаковатых образах было.