— То есть, как всегда, все смотрят на тебя, а ты… — Элиот сделал многозначительную паузу, — … на этот раз смотрел на кого-то другого. Причем так, будто готов был проглотить ее целиком вместе с тем самым вишневым платьицем. Я видел тебя, Зен! Ы разве что слюни не пускал вчера, смотря на ее вырез.
Я не стал отрицать. Лишь ухмыльнулся.
— Она была… неотразима.
— Неотразима? — Элиот свистнул, и при этом стал улыбаться так, как будто собирался сделать пакость. — Да она была ядерной бомбой! Я, кстати, видел, как она этих двух идиотов размазала взглядом, пока ты за напитками ходил. Думал сначала вмешаться, а потом вспомнил ваши тренировки, и понял, что помощь надо будет оказывать этим двоим. Она за себя точно сможет постоять. А потом твой выход… Браво, кстати, эффектно. Но ее танец… — он присвистнул, — … это было что-то. Не приманка, не попытка понравиться. А будто… вызов всему миру. Сильно.
Я кивнул, переставая даже делать вид, что убираюсь. Я снова переживал тот момент. Ее силу. Ее ярость. Ее абсолютную, потрясающую уверенность в себе.
— Да, — просто сказал я. — Сильно.
Элиот помолчал, наблюдая за выражением моего лица. Обычно после вечеринок я либо смеялся над глупостями, либо скучал. Сейчас же на моем лице было что-то новое — глубокое, неподдельное уважение. И, конечно же восхищение одной кареглазой нимфой.
— Знаешь, что я тебе скажу, — начал Элиот уже более серьезно. — Я тут подумал. Вчера вокруг было полно девушек. Красивых, доступных, предсказуемых. Как эти… — он мотнул головой в сторону воображаемой толпы, пытаясь объяснить, о ком говорит. — … блестящие стекляшки. Яркие, но пустые внутри. Гремишь ими — они звенят, и все. А твоя Калиста…
Он запнулся, ища нужные слова, и как только мысль сформировалась, он продолжил говорить.
— … она не стекляшка. Она… алмаз. Настоящий, чертовски твердый. И чтобы его разглядеть, нужно и свет подобрать правильно, и угол. Но если уж разглядел… — он свистнул, — … то уже никакие стекляшки не нужны. Понял, о чем я?
Я смотрел на него, и моя обычная насмешливость полностью исчезла. Я кивнул, медленно и осознанно.
— Понял, — мой голос был тихим и абсолютно серьезным. Все, что касается Калисты и моих чувств к ней —не шутка. Я над этим шутить не стану, и никому другому не позволю. — Ты прав. Она — алмаз. А я…
Я горько усмехнулся, понимая, что скажу совершенно не типичную для себя фразу.
— Я всю жизнь довольствовался стекляшками. Потому что это легко. Потому что они не режут руки.
— Ну, так вот, — хлопнул меня по плечу Элиот, и выглядел довольным тем. Что донес до меня простую истину. — Готовься к порезам, друг. Потому что с алмазами так — они и сверкают красиво, и поцарапать могут до крови. Оно тебе надо?
Я посмотрел в окно, на безоблачное небо. Я снова увидел ее — сжатую в комок ярости и боли, танцующую свою личную войну. Я не понимал, чем вызваны эти чувства. Не понимал, о чем она думает. Но очень сильно хотел понять и поддержать. Защитить и сделать все, что в моих силах, и даже больше, чтобы она была счастлива.
— Да, — ответил я без тени сомнения. — Это именно то, что мне нужно.
Элиот покачал головой, но улыбался.
— Ну, держись тогда. И… удачи. Похоже, тебе впервые в жизни по-настоящему повезло.
Он вышел, оставив меня одного в моей прибранной, но все еще хранящей следы вечера комнате. Я подошел к окну. Больше не чувствовал похмелья. Я чувствовал лишь странную, сфокусированную ясность.
Элиот был прав. Я нашел алмаз. И теперь мне предстояло самое сложное — доказать, что я достоин быть тем, кто этот алмаз огранит. Или хотя бы просто подержит в руках, не порезавшись об его острые грани.
Комната наконец-то приобрела черты привычного порядка. Пустые бутылки исчезли, подушки аккуратно сложены в углу, а на столе остался лишь одинокий, недопитый бокал — немой свидетель вчерашнего безумия. Я стоял посреди этой чистоты, чувствуя странную опустошенность, которая всегда наступает после большой уборки.
И тогда тишина позволила прорваться другим воспоминаниям. Не ярким, не громким, а тихим и тревожным, как шепот из-за двери.
Я вспомнил ее лицо. То самое, каким оно было, когда я рассказывал о своем детстве. О смерти брата. О десяти годах в золотой клетке долга.
Это была не просто жалость или сочувствие. Это было… узнавание. Глубокая, личная, почти физическая боль в ее глазах. Как будто я ткнул пальцем в открытую, давно забытую рану. Она не просто меня поняла. Она прочувствовала это. Как свою собственную потерю.
Я тогда списал все на вино, на атмосферу, на ее врожденную эмпатию, да мало ли какие оправдания могли прийти в мою пьяную голову? Я тогда был слишком ошарашен и ее видом, и ее поведением, что даже не задумался над причиной. Настоящей причиной, а не той, что она пыталась показать, надев маску сарказма и равнодушия.