И все для нашего выживания. Для меня и Зенона.
Имя его пронеслось в сознании, и сердце сжалось от знакомого, противоречивого чувства — теплоты и острой боли.
Мой план, когда-то такой ясный и холодный, как лезвие, расплылся, потерял четкие очертания. Я больше не собиралась «влюблять» его в себя. Не как тактику. Не как оружие.
Я хотела сблизиться с ним.
Это осознание было одновременно пугающим и освобождающим. Я шла в лес не как мстительница на охоте. Я шла как… как самая простая женщина. Женщина, которую неудержимо влечет к мужчине, который должен быть ее врагом. Женщина, которая хочет понять его, услышать его историю, поделиться своей. И возможно, найти в его глазах не осуждение, а понимание.
Решение отложить окончательный выбор до приезда Пиеры было моим якорем. Маленькой отсрочкой перед прыжком в пропасть. Пока я ждала, я могла позволить себе эту слабость. Позволить себе быть просто Калистой, а не призраком принцессы Алисии.
Я застегнула основной отсек сумки и принялась проверять карманы. И тут мой взгляд упал на маленький, спрятанный во внутреннем отделении предмет. Стальное зеркальце в простой оправе. Не магический артефакт. Просто зеркало.
Я взяла его в руки, чувствуя холод металла. Зачем я его брала? Чтобы поправлять волосы перед ним? Чтобы ловить его восхищенный взгляд?
Глупость. Деревенской девушке, идущей на смертельно опасное задание, не до зеркал.
Я уже было собралась выбросить его обратно в ящик, но рука не повиновалась. Вместо этого я сунула зеркальце в один из потайных кармашков рюкзака.
«На всякий случай», — слабо оправдалась я перед самой собой.
Правда. Вот что манило меня в эту ночь больше всего. Не монстр, не испытание. Возможность узнать правду. Возможность поговорить с Зеноном, открыться ему хоть на чуть-чуть.
Осторожно. Ненавязчиво. Задать вопрос о дяде. О том, что случилось десять лет назад. Услышать его версию. Увидеть его реакцию. Были ли ее родители похитителями? Или их оклеветали, чтобы оправдать жестокое нападение?
Я боялась этой правды. Любой из вариантов разрывал меня на части. Но жить в неведении, в подвешенном состоянии между ненавистью и любовью, было уже невозможно.
Я взвалила рюкзак на плечо, проверяя вес. Тяжелый, но не неподъемный. Наполненный практичными вещами и неподъемной тяжестью моих мыслей. Волнение охватывало меня с каждой минутой все сильнее, ведь я отчетливо понимала, к чему все это может привести.
Я подошла к окну. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Скоро мы должны будем встретиться у ворот. Скоро мы снова увидимся, и на этот раз мы оба будем знать: в лесу нас ждет искренность, и развязка: доверие, или же отстранение.
В моей груди бушевало смятение. Страх перед тем, что я могу узнать. Страх перед тем, что я могу почувствовать к нему за эту ночь. Но была и твердая решимость. Решимость посмотреть в глаза своей судьбе, какой бы она ни оказалась.
Я не была больше охотницей. Я была участницей. И готова была принять любой исход этой ночи. Я готова принять все, что может случиться, кроме одного? Мстить я больше не собираюсь. Из-за своих же чувств, которые уже есть, я от этого отказалась.
С последним взглядом на свою комнату — тихое убежище, которое я, возможно, покидала навсегда — я повернулась и вышла, твердо захлопнув за собой дверь.
Вечерний воздух был уже по-настоящему прохладным, и я куталась в свой простой дорожный плащ, подходя к главным ступеням учебного корпуса. Сердце почему-то бешено колотилось, и я с усилием заставляла себя дышать ровно.
«Он может и не прийти. Передумает. Найдет себе более интересную компанию для этого подвига».
Мысль, нелепая, ведь у него нет другого напарника, кроме меня, и навязчивая, вертелась в голове, заставляя сжиматься желудок. Я злилась на себя за эту слабость, за эту внезапную, унизительную зависимость от его присутствия.
И тогда я увидела его.
Зенон стоял, прислонившись к мраморной колонне, и что-то оживленно обсуждал с Элиотом. Его походный рюкзак был переброшен через одно плечо с небрежной легкостью, словно в нем лежали перья, а не снаряжение. Увидев меня, он тут же прервал разговор, и его лицо озарилось той самой ухмылкой, которая когда-то вызывала у меня лишь раздражение.
Напряжение внутри лопнуло, как мыльный пузырь, сменившись странным, теплым облегчением. И тут же — новой волной раздражения, но теперь на саму себя.