Она встала, и ее фигура вдруг показалась мне чужой и пугающей.
— И когда я увидела ту газету… это был знак. Судьба давала нам шанс. Шанс настоящей мести. Не слепой резни, а точного, изощренного удара. Ты могла подобраться к самому сердцу их клана. Не просто убить… а сломать его. Разбить сердце тому, кто теперь ими правит. Отплатить им их же монетой за все наше горе!
Голос пиеры звенел исступленной, почти безумной надеждой, которая теперь оборачивалась самым горьким разочарованием.
— Я отдала тебе последние деньги. Благословила тебя в дорогу. Я была так уверена… так горда тобой… — ее лицо исказилось. — А ты… ты предала нас всех. Ты предала память моей Стеллы. Твоего отца и матери. Ты влюбилась в него. В палача! В наследника тех, кто обратил нашу жизнь в пепел!
Пиера смотрела на меня не с материнской любовью, а с холодным, беспощадным осуждением мстительницы, чье единственное дитя оказалось бракованным оружием.
— После всего, что я для тебя сделала… после всех этих лет… ты влюбилась во врага.
Слова Пиеры повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как свинцовый дым.
Я смотрела на женщину, которая была мне матерью, и не узнавала ее. Любящие глаза стали узкими щелочками, полными фанатичной жажды мести. Мягкие руки, что всегда так нежно гладили меня по голове, теперь сжимались в кулаки, требуя крови.
Вся картина мира, которую Пиера так тщательно выстраивала годами, рассыпалась в прах, обнажив уродливый, искаженный фундамент. Она не воспитывала дочь. Она готовила убийцу. Холодное, рациональное оружие для своей личной войны.
И самое страшное — драконы… драконы были правы.
Мои родители совершили чудовищное преступление. Они украли ребенка. Они убили его своей глупостью и высокомерием. А клан Лазурных… они отомстили. Жестоко, слепо, ужасно — но в своем праве. Они не были немотивированными монстрами. Они были… семьей, потерявшей дитя.
Это осознание обрушилось на меня с сокрушительной силой. Вся моя ненависть, вся боль, вся миссия — все это было построено на лжи. На яде, который мне подливал самый близкий человек.
Сначала внутри все просто онемело. А потом… потом холод сменился огнем. Горячим, яростным, всепоглощающим гневом.
— Вон, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо.
Пиера, все еще пылая своей обидой, не поняла сразу.
— Что?
— Я сказала, ВОН! — крик вырвался из самой груди, громовой, сорванный, полный такой неконтролируемой ярости, что сама я вздрогнула от его силы. — Выйди из моей комнаты! Сейчас же!
Я вскочила, указывая на дверь дрожащей рукой. Все мое тело трепетало от адреналина и боли.
Лицо Пиеры исказилось от изумления и новой волны гнева.
— Как ты смеешь со мной так разговаривать? После всего, что я для тебя… Я твоя мать!
— Ты не моя мать! — закричала я, и в моем голосе звенели слезы ярости. — Матери не лгут! Матери не превращают своих детей в орудие убийства! Ты… ты использовала меня! Ты вырастила меня в ненависти, как… как ядовитую змею в собственной корзине!
— Я делала тебя сильной! — парировала Пиера, тоже поднимаясь, ее лицо пылало. — Я готовила тебя к правде этого мира! Чтобы ты могла отомстить за всех нас!
— За кого⁈ — истерически рассмеялась я. — За моих родителей-похитителей? За твоего мужа, который присматривал за их жертвой? Они были виноваты! ВИНОВАТЫ! А ты… ты хочешь, чтобы я убила невинного человека за чужую вину! Ты ничем не лучше них!
— Он не невинный! — взревела Пиера, ее самообладание окончательно лопнуло. — Он один из них! Его сердце должно разорваться! Он должен заплатить за все! Это единственный способ!
Эти слова, эта слепая, жестокая убежденность стали последней каплей. Я больше не могла этого слушать. Не могла дышать одним воздухом с этим человеком, чья любовь оказалась всего лишь маской для больной, извращенной мечты о мести.
Я не стала больше спорить. Не стала кричать. Я просто развернулась и бросилась к двери.
— Калиста! Алисия! Вернись! — закричала мне вслед Пиера, ее голос срывался на визг. — Ты обязана это сделать! Ты должна!
Но я уже не слышала. Я выскочила в коридор и побежала. Куда угодно. Лишь бы подальше от этого голоса, от этой правды, от этой комнаты, где рухнул последний оплот моей старой жизни.
Я мчалась по пустынным коридорам, не видя ничего перед собой, заливаясь слезами гнева, предательства и горького, беспомощного одиночества.
Глава 22
Чёрт возьми, да где же она?
Я обыскал всю эту проклятую академию вдоль и поперёк. Вернее, всю, что имеет значени е. Оранжерея? Там был только профессор Ботаникус, ворчащий на плотоядную орхидею, пытающуюся съесть его за лодыжку. Столовая? Пусто, если не считать пары первокурсников, тайком доедающих пирог с омелой. Общежитие? Смотрящая за этим общежитием, эта веснушчатая эльфийка, только недоумённо всплеснула руками: