— В чем дело? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал чужим, слишком тихим и серьезным.
Она резко обернулась. Слезы текли по ее щекам ручьями, но в карих глазах пылал сейчас не ужас, а отчаянная, исступленная ярость.
— В чем дело? — она фыркнула, и это звучало как рыдание. — В том, что я не та, за кого себя выдаю! Я не деревенская простушка! Я не Калиста! Держись от меня подальше, Зенон! Забудь меня! Забудь, как страшный сон, и никогда-никогда не подходи ко мне снова! Я одна сплошная ложь! Вся моя жизнь ложь… И это уже не изменить, Зенон. Просто уходи, и никогда ко мне не подходи.
Она выкрикивала это, и каждое слово било по мне, но не так, как она, наверное, ожидала. Оно не ранило. Оно… освобождало. Тяжелый камень, который я таскал в груди все эти недели, наконец сдвинулся с места.
Я не сдержал улыбки. Не той, наглой и самодовольной, а другой — облегченной, уставшей, может даже немного печальной.
— Я знаю, — сказал я просто.
Она замерла. Слезы продолжали течь, но ярость в ее глазах сменилась полнейшим, абсолютным недоумением. Она смотрела на меня, как будто я только что вырастил вторую голову.
— Что?.. — это было даже не слово, а выдох.
— Я сказал, я знаю, — повторил я мягче. — Знаю, что ты не Калиста из глухой деревушки. Знаю, кто ты на самом деле.
Она покачала головой, отказываясь верить. Готовясь нанести последний, самый страшный удар, чтобы оттолкнуть меня окончательно. Чтобы уничтожить все, что могло быть между нами.
— Ты ничего не знаешь! — закричала она, и голос ее сорвался. — Я пришла сюда, чтобы убить тебя! Понимаешь? Убить! Я хотела влюбить в себя, а потом бросить! Чтоб твое сердце разорвалось! Чтоб ты медленно чах и сдох! Вот кто я!
Она выпалила это на одном дыхании и замерла, ожидая. Ожидая отвращения. Гнева. Может быть, даже атаки.
Я выдохнул. И снова улыбнулся. Той же усталой, понимающей улыбкой.
— И это я тоже знаю, — произнес я так тихо, что это почти слилось с шуршанием пыли в солнечном луче. — Я догадался. И я ждал. Ждал, когда ты сама скажешь мне об этом.
Ее глаза стали огромными, бездонными от потрясения. В них не осталось ничего — ни ненависти, ни ярости, ни страха. Только полная, оглушающая пустота непонимания.
Она смотрела на меня, и в её глазах медленно угасала паника, сменяясь полнейшей, всепоглощающей растерянностью. Она была похожа на ребёнка, который заблудился в тёмном лесу и не знал, в какую сторону сделать шаг.
А мне… мне вдруг стало невероятно легко. Так легко, будто я сбросил тяжёлые крылья, которые таскал за собой целую вечность. Всё было сказано. Все карты легли на стол. Ложь, наконец, закончилась. Остались только мы двое, её слёзы и эта пыльная, пропахшая старой магией аудитория.
— Я догадался, — сказал я, и на этот раз мой голос приобрёл твёрдость. — Но это ничего не меняет. Я всё равно тебя люблю. Я ждал. Я ждал, когда ты захочешь мне его сделать. Когда ты будешь готова. И я дождался.
Она молчала, просто смотря на меня, и по её щекам снова потекли слёзы, но теперь это были тихие, безудержные слёзы, не от ярости, а от полного опустошения.
Она медленно, будто костьми, выдавила из себя:
— Я… сегодня говорила с Пиерой.
Я кивнул, давая ей понять, что слушаю. Что я здесь. И никуда не уйду.
— Я рассказала ей… всё. Что узнала про родителей. Про… про того дракончика. Про то, что это была месть. Справедливая. — Она замолчала, сглотнув ком в горле. — А она… она всё знала. Всё это время знала.
Моё сердце сжалось. Я почувствовал, куда это ведёт.
— Она растила меня… с ненавистью. Специально. — Голос Калисты дрогнул. — В том пожаре… тогда… погибли её муж и её маленькая дочь. И она… она видела во мне не моих родителей. Она видела во мне не ребенка, которого нужно любить. Она видела орудие. Месть. Она вкладывала в меня всю свою боль, всю свою злобу… и у неё получилось.
Калиста обхватила себя руками, будто ей было холодно.
— А сегодня… сегодня я пришла к ней за поддержкой. Я сказала, что отпустила месть. Что… что влюбилась. И хотела у неё набраться сил, чтобы признаться тебе… И она… она просто… призналась. Во всём. С холодным, спокойным лицом. Сказала, что я предательница. Как и мои родители.
Тишина повисла в аудитории густая и тяжёлая. Я понял теперь всю глубину её отчаяния. Её мир рухнул не один раз, а два. Сначала образ любящих родителей, а потом — образ любящей приёмной матери. Её всю жизнь использовали как оружие. И единственный, кто увидел в ней не оружие, а человека, по иронии судьбы, оказался её главной мишенью.