Пан был все так же меланхоличен и ограничивал чистоту своей речи количеством выпитого. Девочка все так же смотрела на Пана, и, о боги, ничего бы она не пожалела, если бы у нее получилось хотя бы просто снова поговорить с этим потрясающим мужчиной… Пьяные мужчины вызывали у девочки страх и неприятие. Страх перед кумиром и любовь к кумиру, весьма разбавленная жалостью. А знала ли девочка, чего конкретно хотела? Словами она этого бы не сформулировала, вот только тяга не становилась слабее.
После очередных, слегка выходящих за рамки приличий действий своего молодого воздыхателя он ответил на ее пощечину (жест скорее интуитивный, говорящий об отсутствии знакомства девочки с сильными мужчинами, в чьем обществе слабые женщины быстро утрачивают привычку распускать руки, но великолепно оттачивают языки) и окрика:
– Не смей! – Орлов ответил ехидно:
– Никого ты здесь лучше меня не найдешь. А Пан так до конца концертов и проходит на бровях, так что даже и не думай о нем!
Это был вызов, но поняла ли его Ирина? Она вовсе не собиралась подыскивать себе подходящего мужчину, тем более – немедленно. В столь юном возрасте обычно ищут одного-единственного, и на всю жизнь. А какая может быть вся жизнь с каждым из этих малознакомых мужчин? Встретился вот молоденький басист… Он был слишком обаятелен, слишком мил, чтобы девушка могла сходу отбросить мысли о нем, как о возможном спутнике жизни. Только вот юному ее симпатичному кавалеру нужно было совсем не то.
Они многое узнали друг о друге за короткое время своего общения. Они стали радоваться своим встречам, каждому дню, проведенному вместе. Старшего из братьев начала всерьез беспокоить одержимость его брата особой, которую поручили их вниманию и заботам. И если приязнь Иры всерьез сдерживалась пьяненьким, но все равно до одури обаятельным Паном, то для эмоций Игоря преград не было.
Этот разговор все равно должен был когда-то произойти. Произошел он уже почти в конце фестивальных радостей, перед последним концертом.
– Ну, что, Пан все так же дивно нетрезв? – Голос молодого мужчины почти ощутимо искрился насмешкой. Девушка кивнула:
– Ну да. А жаль. Может, хоть последний концерт он будет петь трезвым… – Ирина, кажется, почти не верит в то, что говорит. Но надежда, ох, надежда, конечно же, умирает последней. На самом деле девушке нет никакого дела, каким будет петь Пан на последнем концерте. Ей нужно другое: заглянуть в его мудрые, полные силы и тени глаза, утонуть в них, увидеть там свое будущее, такое нелегкое, такое блестящее. Младший Орлов продолжил, в своей обычной насмешливой манере, глаза его горят энтузиазмом, и чем-то еще, что очень оживляет его взгляд, но слегка пугает девушку (фестиваль заканчивается, если он не хочет упустить своего шанса, он должен сделать все быстро и безошибочно).
– Спорим, твой любимчик и к последнему концерту не протрезвеет!
Спорить? Ирина содрогается от отвращения. Как это – спорить о своем кумире, о мужчине, чьи глаза, мутные, заплывшие, тем не менее, полны неизмеримой боли, печали и сопереживания. Спорить о нем? Разве это не кощунство из кощунств? Разумеется, она не будет спорить о таком!
Но, конечно же, природный авантюризм ее собеседника пересиливает нежелание задеть своего кумира хоть тенью непочтительности:
– Хорошо, спорим. Давай определим залог. – юноша, так легко добившийся первого шага девушки в нужную сторону, становится в этот миг необычайно привлекательным. Она с трудом подавляет возникшее вдруг желание запустить руки в его кудри и коснуться его губ своими губами. Она бы могла, конечно. Но тогда его будет уже не остановить… Нет, не сейчас… Может быть, потом… Когда-нибудь…
Невинный, наполовину детский спор обернулся совсем не детскими условиями. Такими, о которых потом Ира и вспомнить не могла без легкого румянца стыда на лице. О себе она могла сказать вполне определенно: хотелось стать любимой женой… хоть кого-нибудь. Девочка всегда жила довольно замкнуто, а тут – такое мужское внимание. Есть от чего закружиться голове. А вот ее партнеру по спору нужно было кое-что другое. Всего лишь интрижка на короткое время, не более того.
Его девочка тоже понимала. Не сердцем, конечно, умом. Они позволили себе, каждый из них, высказать свои сокровенные желания, связанные друг с другом, и облекли их в форму спора. Старший брат разбил спор, спросив рассеянно, о чем он и получив лукавый ответ младшего брата: об искусстве. Что может быть невинней такого спора? У старшего брата попросту не было ни времени, ни желания уточнять и выспрашивать подробности. Тем более что спор этот показался ему невинным.