— Она любила его, Тобин, — тихо сказала Лили. — Но граф поставил ее перед невозможным выбором. Он пригрозил отправить меня в лондонский приют, если она заговорит. Лили рассказала ему все, что узнала от Доннелли.
Тобин был в ужасе. Он знал, что такое лондонские приюты — по сути, работные дома, — Лили бы там не выжила. Он задумался, знал ли его отец о выборе, который была вынуждена сделать леди Эшвуд.
— Ты понимаешь? — спросила Лили.
Тобин покачал головой. — Что я вижу, что я знаю, так это то, что их роман был осуществлен за счет моей семьи и твоего счастья. Их была эгоистичная связь плоти, которая причинила боль многим невинным людям.
Он высвободил свою руку и встал. Он не собирался перекраивать историю, чтобы она соответствовала ей.
— Они действительно причинили боль многим людям, — тихо согласилась Лили и встала на ноги. — Но ты не можешь смотреть на эту надпись, ты не можешь вспомнить, сколько раз мы видели их вместе, и отрицать, что они действительно любили друг друга. Возможно, они были жертвами обстоятельств — мы никогда не узнаем. Я только знаю, что я хочу такой любви, такой глубокой, что я скорее встречу смерть, чем предам того, кого люблю.
Тобин никогда не узнает, что именно так сильно поразило его. Это казалось почти сном наяву, обрывком образов, ощущением, непохожим ни на что, что он когда-либо чувствовал. Он поймал Лили в тот же момент, когда она, казалось, потянулась к нему, его рот нашел ее рот, его язык коснулся ее языка.
Тобин страстно поцеловал ее, крепче обнимая, прижимая ее к себе, как будто боялся, что она улетит, если он отпустит ее. Его желание взорвалось внутри него, охватывая их обоих. Это было так же мучительно, как и приятно, так же душераздирающе, как и захватывающе. Тобина тряхнуло до самого основания; он чувствовал, как грязь в нем засыхает и трескается, и как большие лучи света пробиваются сквозь нее и согревают его. Ее тело, казалось, слилось с его; она вцепилась в его губы, ее руки на его плечах, ее грудь прижалась к его груди.
Стоны в горле Тобина исходили откуда-то, казалось, почти извне его, приглушенный крик облегчения и нужды. Он кусал ее губы, сосал их, его язык кружился вокруг ее языка, его голод и эмоции сталкивались в буре желаний.
Реакция Лили была такой же горячей, как и его собственная. Она жадно отвечала на его поцелуи, ее руки скользили вниз по его рукам и вверх по его груди; ее пальцы запутались в его волосах, гладили его щеку, ласкали его ухо.
Тобин внезапно поднял ее с ног и перенес на стул. Он склонился к впадинке ее горла. — Мне не следовало бы, — сказала она, задыхаясь. — Мне не следовало бы…
Тобин взял ее руку и прижал к своей груди, глядя в ее глаза, в то время как его сердце бешено билось, стремясь вырваться на свободу. Глаза Лили расширились — должно быть, ей показалось, что его сердце вот-вот лопнет, — и Тобин заставил себя вдохнуть. Он провел тыльной стороной ладони по ее щеке. — Видишь, что ты со мной делаешь.
Губы Лили приоткрылись.
— А теперь посмотри, что я могу сделать с тобой, детка. Он погладил ее шею. — Закрой глаза, — прошептал он.
Лили закрыла глаза и откинула голову назад, отдаваясь своему желанию и ему. Ее кожа, теплая и ароматная, опалила его язык. Ее тело, стройное и изогнутое, обожгло его руки. Он почувствовал себя раскаленным добела изнутри, желание пульсировало по всему его телу, предвкушение и тоска мерцали в нем.
Он опустил руки к ее лодыжке, затем его рука скользнула под подол ее платья и на ее икру. Он поднялся выше, пока не коснулся обнаженной плоти ее внутренней стороны бедра. Дыхание Лили было теплым и влажным на его коже; ее руки скользили по его плечам и груди, настойчиво. Когда он повернул голову, ее рот встретил его рот, и она прижалась к нему, желая того же, чего желал он, и Тобин никогда не хотел так. Никогда.
Его поцелуй не был нисколько нежным, а обжигающим желанием. Он прошелся своим языком по ее рту, подняв руку к ее лицу и растопырив пальцы вдоль ее челюсти, наклоняя ее голову, чтобы он мог поцеловать ее глубоко. Лили издала тревожно возбуждающий звук, который звучал почти как мягкое рычание. Он прижал свое тело к ее телу, протиснувшись между ее ногами, притягивая ее ближе к себе.
Лили обхватила его шею руками, прижимая свою грудь к нему, когда она отвечала на его поцелуи с такой же свирепостью. Это было необыкновенно — он никогда не чувствовал потребности в женщине, выбивающей двери его защиты, царапающей его решимость так, как это происходило с ним. Он никогда не чувствовал ничего такого срочного, такого повелительного, как желание обладать ею.
Он наполнил свою руку ее грудью, поцеловал ее подбородок, ее горло и соблазнительный выпуклые части ее плоти над лифом ее платья. У него было безумное желание положить обе руки на ее платье и разорвать его, чтобы прикоснуться к ее плоти; не помогало и то, что Лили толкалась против его эрекции, прижимаясь к ней.
Он погладил ее грудь, затем провел пальцами в ее ложбинку, проникая все глубже, пока не смог высвободить ее грудь из низкого декольте. Он взял кончик ее груди между большим и указательным пальцами, перекатывая его, и Лили ахнула. Ее голова откинулась на мгновение назад, а затем она посмотрела на дверь.
— Кто-нибудь войдет, — прошептала она.
В ответ он повалил ее на спину на диван и навис над ней.
— Кто-нибудь увидит нас, — сказала она, поглаживая его висок и щеку.
Тобина это нисколько не остановило; он только зарычал на нее, вытащив ее грудь из платья и взяв в рот. Издав от удовольствия вздох, Лили выгнулась к нему. Он пощипывал ее сосок, проводя по нему языком. — Боже мой, — пробормотала она, и еще один прилив желания пронесся по Тобину.
Он был так сильно возбужден, его тело напряглось. Ее дыхание стало быстрым и неглубоким, когда он терзал ее грудь, и когда он начал гладить обнаженную плоть ее бедра, мягкий бугорок ее лона, она издала тихий крик тревоги.
— Успокойся, — прошептал он и поцеловал ее глаза, ее щеки, и провел пальцами в разрез ее панталон, и протест Лили затерялся. Она закрыла глаза, вонзила пальцы в его шею и грудь и позволила себе погрузиться в удовольствие, которое он ей доставлял. Тобин не мог думать ни о чем, кроме ощущения ее тела под его телом, влажности ее лона, твердости его тела. Его пальцы танцевали вокруг затвердевшего ядра ее клитора, затем скользнули глубоко внутрь нее и обратно. Его рот двигался по ее щеке, ее губам, ее глазам, скользя так легко, что ее кожа кипела до такой степени, что она едва могла вынести даже шепот его поцелуя. Когда он снова склонил голову к ее обнаженной груди, он почувствовал, как будто неконтролируемо скользит вниз по склону во что-то совершенно взрывное. Когда Лили приподняла ногу рядом с ним, он почувствовал запах ее желания, почувствовал тепло в своей руке. Он поцеловал ее, неуклюже расстегивая штаны, высвобождая свою эрекцию. Он прижал кончик к ее влаге, и Лили начала тяжело дышать. Она схватила его шейный платок и потянула его голову к своей, страстно целуя его, когда он медленно, осторожно, вошел в ее тело.
Желание и привязанность начали стучать в нем в одном ритме, и Тобин был так же потрясен, как и воспламенен этим. Это то, чего он хотел: обладать Лили и чтобы об этом знал весь Хадли Грин. Но, двигаясь внутри нее, прижимаясь к ее девственной плеве, он понял, что это нечто такое глубокое, такое глубоко прочувствованное, что он никогда не погубит ее. Совсем наоборот — он пойдет на все, чтобы защитить ее.
— Вдохни, — прошептал он, и, когда Лили вдохнула, он прорвался сквозь ее девственную плеву. Она издала тихий звук страдания, и ее тело напряглось, сжимая его, поглощая боль. Он гладил ее лицо, осыпал его поцелуями, и через несколько мгновений дискомфорт Лили начал ослабевать. Он двигался медленно, стиснув зубы, чтобы сдержать нарастающее в нем освобождение, наслаждаясь ощущением ее тела, теплого, влажного и плотного вокруг него.
Лили гладила его спину, двигаясь вместе с ним. Тобин ласкал ее ногу и наблюдал за оттенками удовольствия, пробегающими по ее лицу, когда он двигался внутри нее. Когда он подумал, что она готова, он снова положил руку между ее ног и начал гладить ее в такт своему телу. Она вздрогнула, затем принялась двигаться более усердно вместе с ним. Тобин тоже сделал, наблюдая, как ее освобождение приходит с пораженным криком восторга, который он заглушил поцелуем, всего за несколько мгновений до того, как его собственное освобождение вырвалось из него, как паводок.