Его взгляд пронзил ее. — Я хотел бы, чтобы ты осталась.
Лили почти не могла смотреть на него и отвела взгляд. «Я не вижу причин оставаться».
Лакей, который ходил вызывать ее экипаж, напугал их обоих, когда вошел в фойе. «Ваш экипаж, мадам».
«Я провожу вас», — сказал Тобин. Его рука сомкнулась на ее локте, и Лили почувствовала толчок, выбивший воздух из ее легких.
Когда они добрались до кареты, Престон спрыгнул вниз, открыл дверь и опустил ступеньку для нее.
Лили посмотрела на свою карету. Она была полна решимости войти внутрь, никогда не оглядываться назад… но внезапно отступила, подальше от открытой двери кареты. Она посмотрела на Тобина. «Я не… я не знаю…» Она хваталась за слова, пытаясь объяснить множество эмоций, которые испытывала. «Я не знаю… что делать»… — призналась она в приглушенном порыве. «Я не… я не знаю, что со всем этим делать».
У Тобина дернулся кадык при тяжелом сглатывании. Он выглядел так, словно хотел что-то сказать, но его кулаки сжались, и он сглотнул, словно проглатывал свои слова. «Я понимаю. Возможно, лучше, чем ты когда-либо узнаешь. Возможно, — сказал он грубым голосом, — так будет лучше. Спокойной ночи, Лили». Он отступил, плотно стиснув челюсть.
Не было слов, чтобы описать, что Лили чувствовала в тот момент. Она почти вслепую повернулась к своей карете. Тобин не помог ей войти в нее. Он не стоял рядом и не смотрел, как она уходит. Он отвернулся и направился обратно в фойе, исчезая в ярком свете, льющемся из него, с кулаком, все еще крепко стиснутым у бока.
22 глава
22 глава
Тобин ощущал свет, льющийся откуда-то, и соленый запах моря. Ему не хотелось открывать глаза; малейшее движение усиливало жестокую боль, возникавшую чуть позади глаз. Горло пересохло, во рту был вкус грязи.
Кто-то поблизости прочистил горло. Тобин открыл глаза и поморщился от ослепительного света. В следующее мгновение холодная струя воды попала ему в лицо. Сдавившись и задыхаясь, он вскочил так быстро, что чуть не изверг содержимое своего живота. «Какого черта!» — хрипло сказал он.
«Я хотел удостовериться, что вы действительно живы», — сказал голос Маккензи.
Тобин вытер воду с глаз и туманно огляделся. Когда его глаза сфокусировались, он увидел грубые стены, голый пол. Он лежал на кровати, которая скрипела и стонала при каждом движении. «Где я?»
«Саутгемптон», — сказал Маккензи и бросил ему сухое полотенце. «Точнее, в Spotted Owl Public House* (*Трактир «Пятнистая сова»). Не такой роскошный, как Тайбер-Парк, конечно, но комната с видом».
Тобин вытер лицо и прищурился в направлении голоса Маккензи. Его старый друг непринужденно прислонился к нише потрескавшегося слухового окна, одна нога упиралась в стену. Окно было открыто, и звуки моря и тех, кто им зарабатывал, начали проникать в сознание Тобина. Он слышал крики торговцев рыбой и переклики рабочих, перебиравших грузы.
Тобин медленно свел ноги с края кровати, опасаясь, что любое внезапное движение может оказать неблагоприятное воздействие на его желудок. «Как я оказался здесь?»
«Ты что, совсем не помнишь?» — спросил Маккензи с каким-то слишком уж радостным видом, который Тобину не понравился. «Слишком много дешевого ирландского виски и решимость покинуть Тайбер-Парк. И еще лошадь, готовая тебя увезти — естественно, без седла, пока я не заставил тебя постоять спокойно, чтобы лошадь оседлала. Я пошел с вами, чтобы убедиться, что вы не навредите себе. Что касается этого заведения? Вы их все осмотрели, парень, и решили, что в этом самые лучшие девицы».
«Девицы», — хрипло сказал Тобин.
«Ага. Вы были полны решимости найти парочку, которая оценила бы ваши природные таланты, так сказать». Маккензи усмехнулся.
Тобин закрыл лицо руками. У него было смутное воспоминание о двух женщинах, на которых были только чулки, которые ласкали друг друга руками и губами, а он… он что? — Как долго я здесь нахожусь? — спросил он, опасаясь ответа.
«Ах, не паникуйте, старина. Вы здесь всего два дня».
Тобин так быстро поднял голову, что острая боль прострелила ему шею. «Два дня?» — повторил он, потирая шею. «Где Черити и Кэтрин?»
«О, думаю, они в безопасности в Тайбер-Парке». Маккензи сел рядом с кроватью, закинул ногу на колено и сунул руки в пояс брюк, откинувшись назад. «Но это не имя вашей сестры вы кричали во сне», — добавил он с ухмылкой. «И это не ваша сестра не дала вам насладиться вниманием этих двух девиц. Они были полны решимости заставить вас забыть свои печали, а вы этого не хотели». Маккензи небрежно изучал свою кутикулу. «Естественно, как ваш друг, я посчитал своим долгом заменить вас. Не нужно меня благодарить».
Тобин застонал. Он заставил себя встать и подойти к окну. Ему пришлось опереться на раму, и когда он увидел корабли, пришвартованные у причалов и покачивающиеся на прибывающей волне, он почувствовал, что еще одно движение — и он опрокинется на мостовую внизу.
Он подавил приступ рвоты. Тобин не был человеком, который пил до излишества; ему не нравились последствия. Но выпивка возымела желаемый эффект: он ничего не чувствовал. Просто немного бурлило внутри и возникло желание отправиться в Тайбер-Парк, забрать сестру и племянницу и вернуться с ними в Лондон. Что бы он ни пытался сделать в Хэдли-Грин, он это сделал. Все кончено. Конец. Пока он пытался восстановить равновесие, чернота снова заполнила все и покрыла трещины света.
— Я готов уйти, — сказал он, оттолкнувшись от окна.
— Не так быстро, парень, — сказал Маккензи. — Я заказал для тебя ванну и еду. Ты ведь не хочешь вернуться в Тайбер-Парк, словно тебя сняли с самой высокой мачты.
Как по команде, в дверь постучали, и Маккензи быстро открыл ее. «Ну что ж, добрый день». Он улыбнулся и отошел в сторону, пропуская двух молодых женщин с золотыми волосами, которые вносили между собой ванну.
******
На следующий день после Первого Зимнего Ночного Бала Лили отправилась в деревню, надеясь, что это облегчит беспокойство, которое не давало ей спать большую часть ночи и преследовало ее все утро.
Она оказалась в магазине платьев миссис Лэнгли. Обменявшись любезностями о бале, она рассматривала последнюю партию перчаток, прибывших из Лондона из Лондона, когда в магазин с юными дочерьми вошла миссис Шеннон.
Миссис Шеннон начала сплетничать с миссис Лэнгли. «Как вам бал?» — спросила она. «Тайбер-Парк такой же великолепный, как говорят?»
«Более, чем можно себе представить», — согласилась миссис Лэнгли. «В бальном зале шел снег!»
Глаза обеих девочек расширились при этих словах, и миссис Лэнгли энергично кивнула. «Представьте себе, маленькие белые хлопья снега кружатся над танцующими. Это было очень причудливо и, могу поспорить, так же великолепно, как любой бал в Лондоне».
«Полагаю, он длился всю ночь», — сказала миссис Шеннон. «Я слышала, что лондонские балы продолжаются до рассвета».
«Это было самое странное — граф Эберлин велел всем уйти, когда ушел сам».
Рука Лили застыла на лайковых перчатках.
«Все поужинали, и начались четвертые танцы, когда кто-то сказал, что лорд Эберлин находится в конюшне и достает лошадь».
Лили обернулась.
— О, леди Эшвуд! Вы тоже там были.
«Нет, я рано вернулась в Эшвуд».
«Как я уже сказала, это было очень странно, — сказала миссис Лэнгли. Ему было трудно доставать лошадь. Она взглянула на дочерей миссис Шенном. «Мистер Лэнгли сказал, что он перебрал», — мягко добавила она.
— Элис, Аллегра, выйдите погулять, — сказала миссис Шеннон и выпроводила дочерей за дверь. Когда они вышли, она с нетерпением повернулась к миссис Лэнгли. «Ну же, миссис Лэнгли. Что было потом?»
Да, что было потом? — удивилась Лили.
— Ну, потом он въехал на подъездную дорожку, с трудом держась в седле, действительно, и кружась кругами, в то время как его друг пытался его остановить. Граф закричал, что возвращается в Лондон, и что мы все можем забрать Тайбер-Парк себе, что он вообще не собирался сюда возвращаться, и не вернулся бы сюда, если бы нужно было не отомстить за честь своего отца. Потом он сказал что-то о невинности в глазах Бога или что-то в этом роде, и потребовал, чтобы мы все приготовили свои экипажи.