Пора их достать.
Эли поднес импровизированный скальпель к предплечью и надавил. Кожа разошлась, кровь мгновенно выступила вдоль зазубренного края. Старый голос в голове заметил, что тепло и влага будут действовать как антикоагулянты, прежде чем Эли напомнил этому голосу, что его целительная сила делает этот факт неактуальным.
Он стиснул зубы и вогнал пластик глубже.
Хэверти никогда не утруждал себя мелкими ранами. Если уж он вскрывал Эли, то до самых костей. Шум воды заглушил бы крик, но Эли не издал ни звука.
Тем не менее, пока пальцы скользили и скользили, а кровь стекала в канализацию, Эли почувствовал дрожь остаточной паники. Единственный след, оставленный работой Хэверти. Невидимый, но коварный.
Наконец трекер вышел на свободу, кусок темного металла в окровавленных пальцах. Эли с дрожащим вздохом положил его в мыльницу.
Один готов.
Осталось еще четыре.
Митч перевернулся и выплюнул кровь на деревянный пол.
Один глаз заплыл, Митч не мог дышать через сломанный нос, но был жив. Мог двигаться. Мог думать.
На данный момент и этого хватит.
В квартире было пусто. Солдаты исчезли.
Они бросили Митча здесь.
Человек.
Одно слово – суждение, приговор – спасло ему жизнь. У солдат ЭОН не было ни времени, ни сил возиться с кем-то столь незначительным.
Митч со стоном поднялся на четвереньки. Память путалась, в голове всплыли слова солдат.
Мы его взяли.
Понадобилось много времени, чтобы слова укоренились в разбитом черепе Митча.
Виктор.
Он нерешительно поднялся на ноги и огляделся, осматривая разгромленную квартиру, окровавленный пол, собаку, лежавшую на полу неподалеку.
– Извини, мальчик, – пробормотал он, желая сделать для Дола больше. Но только Сидни теперь могла ему помочь, и Митч понятия не имел, где она. Он стоял там, среди бойни, разрываясь между необходимостью ждать ее и необходимостью найти Виктора, и на секунду эти две силы, казалось, разделили его физически.
Митч не мог решить и то, и другое и знал это, поэтому спросил себя, что бы сделал Виктор? Сидни? И когда ответы совпали, он понял.
Митч должен был уйти.
Вопрос был в том, куда идти.
Солдаты забрали его ноутбук, и он разбил свою основную камеру, но теперь присел – что, как оказалось, причиняло столько же боли, сколько и подъем, – и нащупал под диваном маленький черный ящик и подключенный к нему смартфон.
Своего «дворецкого».
В старых черно-белых фильмах, которые он всегда любил, хороший дворецкий не показывался, пока в нем не возникала надобность. И все же всегда был там, невинно маяча на заднем плане, и, казалось, всегда знал, что происходит в доме.
Концепция устройства Митча была той же.
Он загрузил телефон и стал наблюдать, как поступают данные электронного отслеживания солдат. Звонки. Сообщения. Местоположение.
Три телефона. И все они были в одном месте.
Попались.
Всю жизнь люди недооценивали Митча. Они смотрели на его размеры, объем, татуированные руки и выбритую голову и мгновенно выносили суждение: неповоротливый, глупый, бесполезный.
ЭОН тоже его недооценил.
Митч огляделся и обнаружил карту, которую оставила Сидни. Набросал короткую инструкцию на обороте и положил картон на неподвижный бок собаки.
– Извини, мальчик, – снова сказал он.
А затем Митч схватил свое пальто и ключи и пошел спасать Виктора.
Виктор открыл глаза и увидел… себя.
Его худые конечности, бледная кожа, черная одежда отражались в полированном потолке. Он лежал на узкой койке у стены квадратного пространства, которое он быстро определил как некую клетку.
Паника, словно игла, скользнула под кожу Виктора. Четыре года он провел в таком месте – нет, не совсем так, не столь умном, не столь продвинутом – но таком же пустом. Его похоронили заживо в той камере одиночного заключения, и каждый день Виктор клялся, что, выйдя, никогда не позволит снова посадить себя в клетку.
Он поднес руку к груди и почувствовал синяк между ребрами, где чиркнул по кости первый дротик. Виктор сел, на мгновение замер, чтобы подавить тошноту, затем встал. Здесь не было ни часов, ни способа узнать, как долго он оставался без сознания, лишь постоянный гул его силы. А она росла с каждой минутой.
Виктор оглянулся и подавил желание кого-нибудь позвать – все равно никто не ответит, разве что собственное эхо. Вместо этого он изучил камеру. Стены, которые он изначально принял за камень, были на самом деле пластиковые или, возможно, из стекловолокна. Виктор чувствовал бегущий по ним легкий заряд – без сомнения, средство от побега.