Там он нашел Ад.
А единственным признаком воли Бога было то, что, невзирая на любые манипуляции Хэверти, Эли продолжал жить.
Хотел он этого или нет.
В лаборатории Хэверти время размылось.
Эли думал, что знает боль, но та была для него чем-то ярким и мимолетным, мгновенным дискомфортом. В руках доктора все обрело иной смысл.
– Ваша регенерация действительно уникальна, – сказал Хэверти, держа скальпель в окровавленных перчатках. – Давайте выясним, как далеко она простирается?
«Ты не благословенен, – сказал Виктор. – Ты научный эксперимент».
Эти слова снова и снова возвращались к Эли.
И Виктор тоже.
Эли видел его в лаборатории, смотрел, кружил у стола за спиной Хэверти, наблюдал за доктором.
– Может быть, ты в аду.
«Ты не веришь в ад», – подумал Эли.
Уголок рта Виктора дернулся:
– Но ты веришь.
Каждую ночь Эли падал на койку, дрожа после ужасных часов, проведенных на столе.
И каждое утро все начиналось заново.
У таланта Эли был один изъян – и через десять лет после того, как Виктор впервые его обнаружил, то же выяснил и Хэверти. Тело Эли при всей своей регенерации не могло исторгать посторонние предметы; если они были достаточно малы, оно исцелялось вокруг них. Если они были достаточно большими – нож, пила, зажим, – тело не заживало вообще.
В первый раз, когда доктор Хэверти вырезал Эли сердце, тот подумал, что наконец сможет умереть. Доктор взял орган, взмахнул скальпелем, и на долю секунды пульс Эли оборвался, оборудование запищало. Но к тому времени, как Хэверти положил сердце в стерильный поднос, в открытой груди Эли уже билось новое.
Доктор выдохнул одно-единственное слово:
– Экстраординарно.
Но самое худшее было то, что доктор Хэверти любил поговорить.
Он непринужденно болтал, пока пилил и резал, сверлил и ломал. В частности, он был очарован шрамами Эли, что исчерчивали его спину. Единственными знаками, которые никогда не исчезнут.
– Расскажи мне о них, – попросил он, вонзая иглу в позвоночник Эли.
– Их тридцать два, – сообщил он, сверля кости Эли.
– Я сосчитал, – похвалился он, взломав грудь Эли.
– Ты можешь поговорить со мной, Эли. Я счастлив выслушать.
Но Эли не мог говорить, даже если бы хотел.
Все силы уходили на то, чтобы не кричать.
Однажды, когда отметины на спине были еще свежи, Эли сказал себе, что у него растут крылья.
В конце концов, мать считала Эли ангелом, даже если отец видел в нем дьявола. Эли никогда не делал ничего, что могло заставить пастора так думать, но отец утверждал, мол, видит тень в глазах мальчика. И всякий раз, замечая это, брал Эли за руку и отводил в часовню, что стояла рядом с их дощатым домом.
Эли когда-то любил маленькую часовню – у нее было такое красивое окно, с красно-синими и зелеными витражами. Оно выходило на восток, так что в него падал утренний свет. Пол был из камня и даже летом обжигал холодом босые ноги Эли, а в центре стоял металлический крест, уходя прямо в фундамент. Эли еще думал, как ужасно крест раскалывает пол, будто его сбросили сюда с высоты.
В первый раз, когда отец увидел тень, он положил одну руку Эли на плечо, а в другую взял кожаный ремень. Мать Эли смотрела им вслед, крутя полотенце в руках.
– Джон, – окликнула она, всего раз, но отец Эли не оглянулся, не остановился, пока они не пересекли узкую лужайку и за ними не закрылась дверь часовни.
Пастор Кардейл велел Эли пойти к кресту и взяться за перекладину. Сначала Эли отказался, стал рыдать, умолять, извиняться за все, что сделал. Но это не помогло. Отец привязал Эли руки и избил его за неповиновение.
Эли было девять лет.
Позже ночью мать обработала шрамы на спине и сказала ему, что он должен быть сильным. Это Бог испытывает их, и отца Эли тоже. Ее рукава слегка задрались, когда она укрывала прохладными полосками ткани раненые плечи сына, и Эли увидел края старых шрамов. А мать уверяла, что все будет в порядке, что станет лучше.
Ненадолго стало.
Эли делал все возможное, чтобы быть хорошим, достойным. Чтобы избежать гнева отца.
Но затишье не может быть бесконечным. Пастор снова увидел дьявола в своем сыне и повел Эли обратно в часовню. Иногда между избиениями проходило несколько месяцев. Иногда несколько дней. Иногда Эли думал, что он это заслужил. Что ему это даже нужно. Он подходил к кресту, цеплялся пальцами за холодный металл и молился – не Богу, а своему отцу. Молился, чтобы пастор перестал видеть то, что видит, чтобы не вырезал новые перья в изорванных крыльях на спине сына.
Эли научился не кричать, но в глазах по-прежнему все расплывалось от слез. Цвета в витраже смешивались и оставался лишь свет. Эли цеплялся за него так же, как за стальной крест.