– Я сказал – заканчивайте, – кратко повторил Хэверти.
Хирурги принялись методично удалять различные иглы и зажимы из открытой грудной клетки Эли. Как только все сняли, напряжение в теле ЭО пошло на спад. Спина опустилась на металлический стол, руки разжались, к конечностям вернулся цвет. Ребра с треском встали на место. Кожа разгладилась и сошлась. Черты лица смягчились. А дыхание, все еще затрудненное (они оставили маску), стало ровным.
Единственным признаком недавнего кошмара было огромное количество крови на столе и полу.
– Довольны? – проворчал доктор Хэверти.
– И близко не доволен, – рявкнул Стелл, выбегая из комнаты наблюдения. – А вы, доктор Хэверти, уволены.
– Прижми лоб к стене и просунь руки в щель.
Эли попытался сделать, как велено. Он ничего не видел – солдаты надели капюшон ему на голову и вытащили из бетонной камеры. Еще до их появления Эли понял: что-то не так – вернее, так, но, безусловно, иначе. Хэверти был человеком привычки, и хотя у Эли не было идеального чувства времени, их последняя сессия определенно закончилась слишком внезапно.
Он нашел щель в стекловолокне, своего рода узкую прорезь, и положил запястья на край. Рука продернула его руки дальше, но через несколько мгновений оковы сняли.
– Три шага назад.
Эли отступил, ожидая наткнуться на другую стену, но ее не было.
– Сними капюшон.
Эли ошеломила внезапная яркость помещения. В отличие от стерильных ламп операционной свет здесь был четким и чистым, без бликов. Эли стоял лицом к стене из стекловолокна, которую нарушали только круглые отверстия для вентиляции и узкая щель, куда он клал руки. По ту сторону стояли три солдата в защите с ног до головы, их лица скрывали шлемы. Двое сжимали дубинки – шокеры, судя по слабому гулу и слабому голубоватому свечению. Третий вертел наручники.
– Что я здесь делаю? – спросил Эли, но солдаты не ответили. Они просто повернулись и ушли, эхо шагов стихло. Где-то открылась и закрылась дверь, а потом мир за стекловолокном исчез, стена за несколько секунд стала глухой.
Эли огляделся.
Камера была немногим больше крупного куба, но после нескольких месяцев пыток и сна в камере размером с гробницу Эли радовался возможности двигаться. Он обошел камеру по периметру, посчитал шаги, запомнил особенности (скорее их отсутствие).
Четыре камеры под потолком. Ни окон, ни явной двери (он услышал, как стекловолоконный барьер втянулся в пол), только койка, стол с одним стулом, туалет, раковина и душ. Одежда исключительно из серого хлопка лежала на подвесной полке.
Призрак Виктора провел рукой по аккуратной стопке.
– Итак, ангел сменил Ад на Чистилище.
Эли не знал, что это за место, только знал, что его не пристегивают, не режут. Уже лучше. Он снял с себя одежду и вошел в душ, наслаждаясь роскошью свободы включать и выключать воду, смыть запахи спирта, крови и антисептика. Эли почти ожидал увидеть, как вода у ног становится густой от грязи после года пыток. Но Хэверти всегда был дотошным. Они омывали Эли каждое утро и каждую ночь, поэтому единственными следами были шрамы на душе.
Эли опустился на койку, прижался спиной к стене и стал ждать.
Оповещение сработало.
Той ночью Эли прибыл в дом Руссо с набитым одеждой рюкзаком и пониманием, что это лишь временная остановка. Место, где можно переждать, пока власти разыскивают родственника, который согласится забрать сироту.
Миссис Руссо встретила его у двери в халате. Было уже поздно, и дети – пятеро, в возрасте от шести до пятнадцати лет, – уже спали. Она взяла рюкзак Эли и повела его внутрь. Дом был теплым и мягким, жилым, поверхности потертыми, края предметов изношенными.
– Бедняжка, – вздохнула миссис Руссо, ведя Эли на кухню. Она махнула ему, чтобы он садился за стол, а сама продолжила бормотать под нос. Ее голос сильно отличался от отчаянного шепота его родной матери. Мой ангел, мой ангел, ты должен быть хорошим, ты должен быть светлым.
Эли опустился на шаткое кухонное кресло и уставился на свои руки, все еще ожидая, когда шок придет или уйдет, в зависимости от того, что происходит. Миссис Руссо поставила перед ним дымящуюся кружку, и он обхватил ее пальцами. Было горячо, больно, но Эли не отстранился. Боль была знакомой, почти желанной.
«Что теперь?» – подумал Эли.
Каждый конец – это начало чего-то нового.
Миссис Руссо села напротив и накрыла его руки своими. Эли вздрогнул от прикосновения, попытался отодвинуться, но ее хватка была крепкой.
– Тебе, должно быть, больно, – сказала она, и… его руки горели от кружки, но Эли знал: она имела в виду более глубокую, более сильную боль, а вот как раз ее он и не ощущал. Во всяком случае, Эли чувствовал себя лучше, чем за все прошлые годы.