Ник изогнул шею и увидел край белого халата.
– Прошу прощения за состояние моей лаборатории, – сказал голос. – Она не идеальна, знаю, но наука не склоняется перед эстетикой.
– Да что ты вообще за хрен? – потребовал Ник, отчаянно сражаясь с путами.
Белый халат подошел к столу и стал человеком. Худым. Лысеющим. С круглыми очками и глубоко посаженными глазами цвета сланца.
– Меня зовут, – сказал мужчина, поправляя латексные перчатки, – доктор Хэверти.
Что-то вспыхнуло в его руке, тонкое, серебристое и острое. Скальпель.
– Верьте, все, что должно произойти, сугубо в интересах прогресса.
Доктор наклонился, занеся скальпель над левым глазом Ника. Кончик оказался в идеальном фокусе, задевал ресницы, а сам доктор превратился в размытое белое пятно.
Ник стиснул зубы и попытался увернуться, но тщетно, поэтому он сосредоточил все силы на укреплении левого глаза. Скальпель уперся в него со стуком металла об лед.
Мутное лицо доктора расплылось в улыбке.
– Захватывающе.
Скальпель исчез, и доктор отступил. Ник услышал царапанье и грохот инструментов, и затем снова появился Хэверти, держа шприц, его содержимое было ярко-синим и вязким.
– Чего ты хочешь? – умоляюще спросил Ник, когда игла исчезла из поля зрения.
Через несколько секунд боль пронзила основание черепа. Холод начал разливаться по конечностям.
– Чего я хочу? – повторил Хэверти, когда Ник задрожал, задергался, забился. – Того же, что и все люди науки. Знаний.
Часть третья
Вознесение
– А ты, Раш?
Доминик моргнул. Он сидел за столом на верхнем уровне столовой, Хольц – с одной стороны и Бара – с другой. Устроив Доминика на работу, Хольц остался рядом, помог ему вписаться в ЭОН. Веселый белокурый ребенок – Дом не мог думать о нем иначе, хотя Хольц был на год старше, – с озорной улыбкой и неизменно хорошим настроением; они вместе прошли две армейские командировки, прежде чем Дом наступил на мину и был вынужден уйти в отставку. Было приятно посидеть вместе на перерыве, несмотря на присутствие Бары.
Риос сидела одна за столом. Как всегда, рядом с едой лежала открытая книга. Каждый раз, когда кто-то проходил слишком близко, она бросала на него взгляд, и человек отступал.
– А что я? – переспросил Дом.
– Если бы ты был ЭO, – сказал Бара, жуя сэндвич, – какую бы себе силу хотел?
Это был безобидный вопрос – даже неизбежный, учитывая окружающую обстановку. Но во рту у Дома пересохло.
– Не знаю.
– Ой, да ладно тебе, – нажал Бара. – Только не говори, что никогда об этом не думал.
– Мне бы хотелось рентгеновское зрение, – сказал Хольц, – или умение летать. Или возможность превращать свою машину в другую, когда надоест.
Риос подняла взгляд от собственного стола:
– Боже, какой ты умный.
Хольц просиял, как будто это был комплимент.
– Но, – продолжила Риос, – если бы вы потрудились прочитать досье, то знали бы, что сила ЭO привязана к специфике их смерти и состоянию ума во время инцидента. Так скажи мне, – сказала она, поворачиваясь на своем стуле, – какой несчастный случай подарит тебе возможность менять модель своего автомобиля?
Хольц забавно нахмурился, словно искренне пытался придумать, но Бара явно заскучал.
– А ты сама, Риос? – спросил он. – Ты бы что выбрала?
Она вернулась к своей книге.
– Я бы хотела способность создавать тишину.
Хольц нервно рассмеялся.
Доминик обвел взглядом группу.
Он не ожидал, что станет легче – не хотел, чтобы стало легче, – но это случилось. Удивительно, как быстро человек к чему-то привыкает, как быстро странное становится обыденным, необычайное нормальным. Покинув армию, он скучал по духу товарищества, общему языку. Черт, он скучал по форме, приказам, чувству рутины.
А вот к чему Доминик никогда не мог привыкнуть, так это к камерам ЭОН. Вернее, тем, кого в них держали.
Белые стены комплекса стали знакомыми, непонятный лабиринт превратился в чистые линии, но в назначении этого места никогда не было ничего удобного. Если Дом когда-нибудь обнаружит, что забыл, для чего построили это здание, нужно будет лишь посмотреть записи с трех дюжин камер наблюдения.
Иногда, во время дежурства, Дом ходил к тем заключенным, доставлял еду, слушал ЭО за стекловолокном, как они просят их выпустить. Иногда ему приходилось сидеть напротив них – заключенные в робах и Доминик в камуфляже как обычный человек – и расспрашивать их о жизни, смерти, воспоминаниях, мыслях. Приходилось притворяться, будто он не понимает, что они имеют в виду, говоря о тех последних моментах, отчаянных мыслях, которые следовали за ними в темноту, о тех, что вытягивали их обратно.