Я не сопротивлялась и не проронила ни звука.
Он уложил меня в кровать. Я отодвинулась от него как можно дальше и замерла. Он притянул меня спиной к себе и прижал к груди.
С этим я тоже не боролась.
— Видимо, твой отказ от моей футболки — это плохой знак, — сказал он мне в волосы.
Он был очень прав.
Я не ответила.
Устроила ему Молчанку Эйвы Барлоу. Я славилась своими молчанками. Однажды я неделю не разговаривала с Ноем после того, как он сделал какую-то глупость и разозлил меня. Это сводило его с ума и, в конце концов, он умолял меня поговорить с ним. Это было одно из немногих счастливых воспоминаний, которые у меня остались после того, как он меня обчистил. Я решила, что Лукас Старк заслуживает минимум двадцати семи лет Молчанки Эйвы Барлоу за то, что приковал меня голой к кровати и ушел подстраховывать друга в опасной ситуации, не говоря уже о том, что второй раз оставил меня на грани оргазма — и все это за один день.
Люк крепко обнимал меня. Я же держалась напряженно. Через некоторое время я почувствовала, как его тело расслабилось, и он заснул.
Я же не спала. Мне нужен был совет, и не от Хорошей и Плохой Эйвы. Мне нужен был тот, с кем можно поговорить о моей жизни и о том, что мне следует делать. Меня похищали, таранили на машине и гнались за мной по оживленным улицам. Я заставила Люка думать, что мы вместе, и что между нами «гораздо больше», чем ничего.
Я не могла поговорить с Сисси. Она хотела, чтобы я была с Люком. Я не могла поговорить с мамой. Она давала плохие советы и обычно не тратила много времени на то, чтобы выслушать, прежде чем перевести разговор на себя. Я не могла поговорить с сестрами, поскольку старалась по возможности с ними не разговаривать. Я не могла поговорить с дядей Вито, потому что он меня пугал. Я не могла поговорить с миссис Старк, потому что она тоже хотела, чтобы я была с Люком.
Я могла бы поговорить с отцом. Он отлично умел слушать и еще лучше давать советы.
Мне казалось, что я в ловушке, — испуганная, грустная — и из-за всего этого из уголков моих глаз потекли слезы.
Я сжала губы. Люк крепко обнял меня и зарылся лицом мне в волосы.
— Детка, — позвал он тихо, поняв, что я плачу.
Ад и проклятие.
Я промолчала, но глубоко и прерывисто вдохнула, чтобы сдержать слезы. Когда он это услышал, его объятия стали еще крепче, но больше он ничего не сказал.
Через некоторое время я уснула.
Где-то посреди ночи Люк передвинул меня, перекатился подо мной и расположился с другой стороны.
Я попыталась повернуться к нему спиной, но он не позволил. Поймав мою ногу под колено, закинул ее себе на бедро.
Я не сопротивлялась и не проронила ни слова.
Ладонь Люка пробежалась от моего колена вверх по бедру, по заднице и остановилась там.
— Эйва, детка, ты проснулась?
Я ответила ему утвердительно, прижавшись лбом к его шее, но также давая понять молчанием, что не разговаривала с ним.
— Господи, ты можешь поставить мужчину на колени, — пробормотал он, но без гнева. Прозвучало смиренно, будто он знал, что такова его судьба. Хуже того, казалось, он действительно не возражал. Хуже того, я обнаружила, что это настолько глубоко тронуло меня и было настолько важно, что я не могла это закопать подальше. Мне придется жить с этой мыслью, что мне совсем не нравилось.
Прошло некоторое время, и я снова заснула.
Проснулась я в той же позе, что и всегда, когда лежала в постели с Люком, и сразу вспомнила, что переживаю муки молчанки.
Не говоря ни слова и не глядя на него, я откатилась. Свесила ноги с края, пошла сразу на кухню за диетической колой, захватила свои вещи и скрылась в ванной. И не выходила оттуда, пока не оделась и не подготовилась, чтобы встретить новый день.
Когда я вышла из ванной, кровать была пуста. Люк готовил кофе на кухне, с обнаженной грудью (конечно), в спортивных штанах, в которых он был вчера вечером.
Я занялась приготовлением тостов и позвонила Сисси, чтобы попросить ее отвезти меня в спортзал (она решила пойти со мной). Все это время я вела себя так, будто Люка не существует.
Я вытирала руки кухонным полотенцем после того, как сполоснула тарелку, когда Люк обхватил меня за талию, прижал к противоположной стойке и двинулся вперед, уперев руки на столешницу по обе стороны от меня.
Я вскинула голову, чтобы посмотреть на него (молча).
— Как долго ты собираешься это продолжать? — спросил он.
Я просто смотрела на него.
Его руки переместились от столешницы по обе стороны моей шеи, большие пальцы погладили мою челюсть. Было приятно, а жар в его глазах был настолько убийственным, что моя преданность молчанке получила прямой удар.
Подавив это чувство, я взяла себя в руки.
— Эйва, я облажался, — продолжил он. — И извинился. Больше я ничего не могу сделать.
Я продолжала смотреть на него.
Большой палец скользнул по моей нижней губе, и Люк проводил его взглядом, а затем посмотрел мне в глаза.
— Если кто-то искренне извиняется, — мягко сказал он, — тебе следует принять извинение. Иначе, это не говорит о тебе ничего хорошего.
Я сглотнула, потому что он казался разочарованным во мне, а я никогда не хотела, чтобы Люк разочаровывался во мне. Фактически, я провела шесть лет своей подростковой жизни, скручивая себя в крендель, чтобы он не разочаровался во мне. Не говоря уже о том, что целый год моей взрослой жизни я меняла свою внешность, чтобы быть уверенной, что, когда он увидит меня снова, он тоже не разочаруется во мне.
Это не походило на пощечину, но и приятного ощущения тоже не вызывало.
После такой мысли я мгновенно разозлилась, потому что не я приковала себя наручниками к его кровати и оставила там намного дольше, чем ожидалось, и мне не оставалось ничего другого, как волноваться и волноваться. Я не хотела и не просила, чтобы меня похищали, лапали, мною помыкали, в меня стреляли, дважды довели до оргазма и оставили ни с чем. На самом деле, я совершенно ясно дала понять, что не хочу ничего из этого.
Более того, у него была опасная работа: поздно ночью ему звонили и просили сделать пугающие вещи. И эта опасная работа или «сумасшедшее дерьмо» из его прошлого наградили его ужасным шрамом, рассекавшим живот, потому что у него его точно не было, когда он покидал наш район (я бы это заметила, или его мама сказала бы об этом моей маме). Я не собиралась о нем спрашивать, потому что действительно не хотела знать. Даже если бы я не отказалась от мужчин, то не знала, смогла бы я быть с тем человеком, каким стал Люк. Но мне пришлось напомнить себе, что я зареклась встречаться с мужчинами.
Я просто продолжала смотреть на него. Прозвенел дверной звонок. Сисси.
Я отодвинулась от Люка, схватила сумку для тренировки и направилась к лифту.
Когда я вошла в кабину, нажала кнопку и повернулась, он стоял, прислонившись к стойке, скрестив руки на (голой) груди и глядя на меня.
Двери закрылись.
Остаток дня я провела в поисках совета.
Сисси (рядом со мной на степ-тренажере в спортзале):
— Я уже высказывала тебе свое мнение о Люке. Что касается Рена, просто скажи ему, что ты с Люком, и он отступит. Что касается психа, пытавшегося сбить нас с дороги, просто поговори с Люком, он обо всем позаботится. Все просто.
Ладно. Нет.
Следующий!
Райли (после тренировки я загнала его в угол, и хотя он выглядел все еще злым на меня, я могла бы добавить, что если бы из-за Люка я потеряла Райли, как друга, то добавила бы еще десять лет к его приговору Молчанки Эйвы Барлоу):
— Господи, Эйва, какого хрена? — выдохнул он, когда я поделилась большей частью истории, опустив весь секс и откровенно честные заявления Люка.
Затем черты его лица смягчились, и я впервые увидела правоту Люка. Райли хотел меня трахнуть.
Господи.
Что происходило? Как, черт возьми, это произошло?
— Хочешь остаться у меня? — предложил Райли.
Конечно, нет!
— Спасибо, Райлз. Это мило с твоей стороны, но я не могу, — тихо ответила я.
Следующий!
Ширлин в «Фортнуме» (куда мы с Сисси отправились после спортзала за невероятно божественным кофе Текса):
— Дитя, отключи разум и следуй за своим сердцем. — В ее желто-карих глазах плескалось тепло.
Следовать своему сердцу означало держаться за Люка и никогда его не отпускать. Так продолжалось бы до тех пор, пока я ему не надоем и он не бросит меня, или пока его не убьют в перестрелке.
Этому не бывать.
— Что ты здесь делаешь? Ты же говорила, что у тебя работа на полный день? — спросила я Ширлин.
Она расслабленно сидела на одном из диванов в передней части «Фортнума», где располагалась стойка с эспрессо.