Мэрилин и София улыбнулись друг другу. Мой папа покраснел и выглядел так, словно вот-вот взорвется. Отец Люка неловко усмехнулся, но его мама с беспокойством посмотрела на меня.
Я поежилась.
Люк откинулся на спинку стула, посмотрел на Софию и сказал:
— Поздравляю, тебя, должно быть, уже пустили по кругу почета.
Рот Софии открылся от ужаса (я была не единственной девушкой Барлоу, влюбленной в Люка, мы все трое сохли по нему). Увидев испуганное выражение лица Софии, я сразу же перестала ежиться и так сильно рассмеялась, что хрюкнула.
Сисси также знала о том времени, всего за пять дней до окончания средней школы, когда мне было четырнадцать, а Люку — восемнадцать, в тот день мой отец уехал, и стало ясно, что он не вернется. Я сидела на нашем крыльце.
Из дома доносился мамин плачь, пока мои сестры спорили друг с другом из-за щипцов для завивки или чего-то еще, столь же идиотского.
Я увидела, как Люк вышел из своего дома и направился к мотоциклу. Но заметив меня, пересек улицу и сел рядом со мной. Он не сказал ни слова, и я тоже. Я просто смотрела на его ботинки и не в первый и не в последний раз желала, чтобы он был моим парнем. Было бы намного легче пережить потерю отца, если бы у меня был такой парень как Люк. Или кто угодно, если уж на то пошло, но особенно Люк.
С отцом я была близка. Думала, у нас есть связь. Всегда считала, что мы вдвоем против других глупых стерв в доме. Я знала, что его терпение было на исходе — моя взбалмошная, ворчливая, требовательная мать жаждала лучшей жизни, домов, машин, штор — чего угодно, и всегда говорила об этом и обо всех мужчинах, которых она так и не выбрала из-за папы, и постоянно тыкала его в это носом. Я также знала, что он сетовал о том, что ошибся в воспитании таких противных, стервозных, язвительных дочерей, как Мэрилин и София, хотя ему не пришлось прилагать к этому слишком много усилий. Моя мама была хорошим учителем.
Папа зашел в мою спальню поздно вечером накануне своего отъезда и сказал:
— Прости, дорогая Эйва, но я просто не могу больше это терпеть.
Он разбудил меня, и в своем сонном состоянии я не понимала, о чем он говорит. Больше он ничего не объяснил и ничего не сказал.
А на следующий день его не стало.
— Я думала… — сказала я Люку, а затем замолчала, потому что не знала, что думала.
Люк обнял меня за талию и притянул к себе. Я положила голову ему на плечо, и мы долго сидели так, прежде чем Люк наткнулся своей ногой на мою. Я поняла намек и отстранилась. Он встал, нагнулся, коснулся пальцем моего носа и исчез.
Несколько дней спустя, как и мой отец, он тоже уехал.
Однако Люк время от времени возвращался, навещал свою маму, ссорился с отцом и заходил ко мне поздороваться.
Потом он пропал на восемь лет. Я не знала, куда, а его мама не говорила, иначе я бы знала, потому что обычно она все рассказывала моей матери.
И, наконец, Сисси знала о том, что произошло на похоронах отца Люка.
Мне было двадцать четыре, Люку — двадцать восемь. После похорон, все еще стоя возле могилы, команда девушек Барлоу подошла к Люку и его маме. Вокруг все обнимались и целовались в щеку, и Мэрилин с Софией попытались урвать кусочек Люка, но когда они прижались к нему, он напрягся, и я испытала неловкость, вынужденная смотреть на это и знать, что это мои сестры. Какими бы красотками они ни были, Люк абсолютно равнодушно отнесся к Секс-Бомбам Барлоу.
До тех пор, пока его взгляд не остановился на мне, и я наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку. Он притянул меня к себе и крепко обнял, прижавшись бородатой челюстью к моему виску.
— Рад тебя видеть, Эйва, — пробормотал он, и это прозвучало как правда.
— Я тоже, Люк.
Немного отстранившись, я посмотрела на него.
— Встретимся позже? — тихо спросила я.
Глаза на суровом лице заискрились теплотой, он был так чертовски красив, что у меня перехватило дыхание.
Люк обнял меня и посмотрел сверху вниз.
— Да, — ответил он.
— Хочешь напиться? — спросила я, в основном, в шутку.
— Да, — ответил он, определенно, не шутя.
— Думаю, я смогу это устроить. — Я все еще пыталась сохранить легкий тон, но все равно желала облегчить его боль.
Я знала, что они с отцом не ладили. Тем не менее, его отец был молод, и его смерть шокировала. Обширный инфаркт. Это плохо, даже если они не ладили.
— Я тебе помогу, — сказал Люк. Затем его взгляд переместился на мать. Он отпустил меня и коснулся пальцем моего носа. — Я тебе позвоню.
Я кивнула.
— Договорились, — пообещала я.
Мы отошли, уступая место еще большему числу скорбящих, желающих выразить свои соболезнования. Я брела прочь медленно, жаждая оставаться рядом с ним как можно дольше.
Позже я услышала разговор сестер в нашей гостиной.
— Боже, какое ужасное зрелище, наблюдать, как она жмется к нему. Весь ее жир так и выпирал, — сказала Мэрилин.
— Да, меня чуть не стошнило, глядя на них. Он едва мог ее обнять, — ответила София.
— Я проделал весь этот путь только для того, чтобы увидеть его, а он почти не взглянул на меня. Но обнял Эйву. Как это чертовски странно? — продолжила Мэрилин.
— Может, он — гей, — предположила София.
Потом они расхохотались, считая, это забавным.
Ладно, можно с уверенностью сказать, что мы с сестрами не были не только близки, но они мне как бы не нравились, то есть очень не нравились.
Но для меня их слов было достаточно.
Они стали последней каплей.
Именно тогда я приняла решение, дала клятву, что в следующий раз, когда увижу Лукаса Старка, и если он обнимет меня или прикоснется ко мне, никто из тех, кто смотрит на нас, не подумает, что это что-то странное, отвратительное или что их может стошнить при взгляде на нас.
Вот почему я не отвечала на его звонки и не пошла с ним напиться, как обещала.
Вместо этого я наняла личного тренера и прошла унизительный фитнес-тест. Меня включили в программу, заставили выкинуть из дома всю вредную еду и начать неукоснительно читать журналы Self и Shape. За первый месяц я потеряла двадцать фунтов (масса воды). Скинуть следующие пятьдесят пять было намного тяжелее. Тренер менял мою программу каждые шесть недель и тренировал меня, как нацист. Его звали Райли. С вечным загаром, и не от солярия. Он много времени проводил на свежем воздухе, даже зимой. У него были светлые волосы, карие глаза и великолепное тело, и он говорил мне, что я стану его Моной Лизой. Я не собиралась становиться Моной Лизой. Я хотела стать Дженнифер Энистон, но решила не делиться этим с Райли.
Райли был хорошим парнем, хотя по отношению к своим подругам, вероятно, был полным придурком. Откуда мне знать? Несмотря на это, я не хотела подводить ни его, ни себя. Преданно и мотивированно относилась к делу: каталась на велосипеде, бегала на беговой дорожке, поднималась по лестнице, качала пресс и делала упражнения с отягощениями ради того дня, когда Люк снова меня увидит.
Хотя все обернулось не так, как я планировала. Главным образом потому, что, даже обладая частичным статусом секс-бомбы, я превратилась в магнит, притягивающий всяких засранцев, и поняла, что дело не только в плохом вкусе Сисси, Мэрилин, Софии и мамы в отношении мужчин. Просто мужчины не стоили усилий.
Итак, к тому времени, когда я была готова к Люку, морально и физически, я уже отказалась от мужчин. Дала себе новую клятву, посвятив ей себя так же, как и фитнесу.
Я никогда больше не свяжусь с мужчиной, неважно с каким.
После того, как Ной обчистил меня, мы с Сисси отправились в «Ящик Пандоры» на Бродвее. Там я купила себе вибратор-кролик и еще один гладкий, мягкий, серебристый вибратор (чтобы было разнообразие) и батарейки на год. Как только я принесла их домой, вынула из коробок и вставила батарейки, я поклялась в вечной верности своим вибраторам.
Вот и все.
Серьезно.
Конец.
Итак, теперь я стала преданной, ожесточенной старой девой, жаждущей мести.
Не мести за себя, а за Сисси и всех остальных женщин, которых поимел этот придурок.
Закончив резать огурец, я бросила его в миску с рукколой, которую тоже почти уничтожила, и приступила к луку, когда зазвонил телефон.
Отложив тесак, я взяла трубку.
— Йоу, — сказала я.
— И тебе йоу, — сказала мне Сисси. — Как все прошло с Люком?
В ее голосе слышалось предвкушение. Она думала, что он влюбится в меня с первого взгляда и через час наденет мне кольцо на палец. Она любила меня и считала веселой и классной. Что тут сказать? Неприятно было ее разочаровывать.
— Плохо. Я его не спросила, поэтому пойду одна, — постаралась я объяснить все коротко и ясно.
Недолгое молчание, затем:
— Что значит «плохо»?