— Да-да, я тоже слышал, что сегодняшний день идеальный в смысле нормы. И температура, и давление, и влажность. Причем не только у нас.
— Я тебе не про то.
— А я про то. Никаких отклонений от климатической нормы. Природа как будто прислушивается — что это мы, люди, затеваем.
— «Над всей Испанией безоблачное небо» — это был сигнал для Франко. В 1936 году.
— Я не знаю, как там в Испании…
Я не дослушал: меня плотно хлопнули по спине. Оборачиваюсь. Юра Сагдулаев. Тоже, как и я, бросил химию ради журналистики, только с большей выгодой для себя. Взгляд лоснится, душа, видимо, тоже. В другой обстановке он вряд ли ринулся бы ко мне, кивнул бы издалека, да и все. Его еженедельник в свое время имел некоторые проблемы в связи с издевательской моей публикацией по поводу страховой компании «Гефест». А я ведь всего лишь указал, что греческий Гефест — близнец римского Вулкана, а такое название не совсем подходит для фирмы, призванной олицетворять стабильность и надежность. «Гефест» якобы подавал в суд — мол, процент клиентов отшатнулся. Врал Юра тогда, как мне кажется. Хотя кто знает.
— Ну, санитар рекламного леса, усмотрел еще какой-нибудь гниющий слоган?
Я сделал вид, что считаю вопрос риторическим, чокнулся с ним. Мы оба сделали вид, что выпили. И он повторил свой вопрос, слегка его перемонтировав, и я понял, что он не шутит, а всерьез интересуется, не приду ли я снова к нему со своей антирекламой. Тогда за публикацию по «Гефесту» Петрович прилично отвалил Сагдулаеву. Что это получается: не я у него, а он у меня ищет заработка? Как всегда в ситуациях, когда нечего сказать, я говорил долго. Про то, что нахожусь в творческом поиске и, возможно, скоро осчастливлю его еженедельник, так что пусть они там у себя расчищают полосы.
Он стал смотреть сквозь меня на проплывающее мимо здание Белого дома, которое отсюда, с реки, и в это время суток выглядело как неуклюжий призрак.
— Знаешь, а мне кажется, что я вижу следы.
— Что?
— Следы от танковых снарядов. Знаешь, как фотоаппарат показывает то, что не видит простой глаз, так и это освещение как будто дает такой эффект. Видно, куда попадали.
Я повернулся из вежливости и посмотрел. Ничего не увидел, но согласился про себя, что у Юры основания для таких галлюцинаций есть. Совесть свербит. Тогда, в 93-м, он ярче многих радовался этой бомбардировке. Хотя откуда у газетчика совесть.
— Знаешь, — сказал я почему-то, — я не знаю, как с антирекламой, но один сенсационный материал у меня, возможно, скоро появится.
Он ласково кивнул и куда-то отвалил. Последние мои слова он счел ритуалом вежливости. А я, честно говоря, и сам до конца не знал, что имею в виду. Не историю же с Ипполитом Игнатьевичем.
Я сделал тур по кораблю, раскланивался с малознакомыми, высматривал знакомых. Несколько раз видел Петровича, и все время в одном и том же сюжете: разговор с Бобром. Менялась только мизансцена. Бобёр то сидел, то стоял, то пил, то слушал в другое ухо еще кого-нибудь. Мне было неприятно, сказать по правде. Я привык видеть старого друга источающим блага, покровительствующим, уверенным в себе, а не в качестве назойливого просителя. Ему было, судя по всему, настолько плохо, что я совсем перестал на него сердиться за уничтожение моего «Зоила».
Я пошел на другой борт, там как раз было в этот момент интересно: мимо проплывал другой веселящийся теплоход. Почему-то это событие вызвало громадную радостную реакцию на обоих бортах, как будто это была встреча в океане после месяца одиночного плавания. Кто-то из наших сбегал в подсобку к официантам, вернулся с двумя бутылками шампанского, сунул одну бутылку мне и велел вместе с ним салютовать встречному. Залпа, конечно, не получилось и пенных фонтанов тоже, шампанское было холодное, но зато мы с мужиком этим познакомились.
Вернее, узнали друг друга.
Петя Плахов — кажется, так его звали. Только он очень изменился со студенческих пор. Не потолстел, не похудел, не отрастил усы, а преобразился, если так можно брякнуть, внутренне. Он вспомнил, как мы на втором курсе бежали в одной эстафетной команде за факультет. Мы тогда потеряли палочку, но зато сегодня есть что вспомнить.
— Пошли со мной, — сказал он тоном человека, уверенного, что его приказ будет выполнен. Шампанское отдал поклонившемуся официанту и повел меня каким-то особым путем, через нижние палубы, и вывел к двум шезлонгам, что стояли в уютном закутке на самой корме, из-под которой валили буруны сумрачно белой пены.
Мы сели, Петя достал из внутреннего кармана пиджака металлическую фляжку, отпил первым сам, да еще с таким видом, словно хотел продемонстрировать — не отравлено. Я сначала удивился, а потом вспомнил чей-то рассказ о нем: Петя-то у нас — из органов. Точное название службы я не помнил и о звании лишь догадывался, но, думаю, не меньше полковника. Я отхлебнул и зажмурился. Не знаю, что там было внутри, но думаю, что если бы я попробовал это без предварительной демонстрации Плахова, то был бы уверен, что меня хотят убить этой жидкостью.