— Вам придется поехать с нами.
Я дернулся и невольно пихнул локтем терпеливого в бок.
— Это с какой стати?
— Чтобы вы не скрылись так же, как Зыков.
— Это, это почему… а постановление? Покажите бумаги!
— Да покажем мы вам все, что нужно, — вздохнул он, поднимаясь с подлокотника. — Собирайтесь. Бакин, дай глотнуть.
— Я не хочу никуда ехать. Я тут — хотите верьте, хотите нет — не при делах. Просто подвез, вернее свозил. Вы что, думаете, я его соучастник какой-то, что ли?! Я его, если по правде, терпеть не могу давно, просто старость уважил, в горе он к тому же.
Они высосали мою банку, передавая ее друг другу. Потом спокойный вытер губы рукавом.
— Знаете, Евгений Иванович, нам бы не хотелось применять силу. У нас ее много. Лучше добровольно.
— Нет-нет, что-то у вас… Несчастный старик потащился добиваться справедливости, а вы на него хотите все повесить… Жену задавили, а теперь хотите его еще и виноватым сделать?!
Я даже в темноте «увидел», как искажаются их фигуры от разрастающейся ярости. Зачем я их злю? Сейчас изувечат, и ничего никогда не докажешь. Россия — страна, оккупированная ментами. И что мне этот Ипполит Игнатьевич! Лучше им не перечить. Но тогда придется ехать с ними неизвестно куда, где им, может быть, еще удобнее будет меня увечить. Надо попытаться как-то отболтаться здесь.
И тут темнота выплюнула мне в лицо психованного мента: его прорвало раньше.
— Ты что, ты совсем тормозной?! Дед твой был про все в курсе, вспомни разговор в дежурке, гад! Не знаю, сам ли он спихнул Карпеца с балкона, но руку к этому точно приложил, а потом уже к майору: так, мол, и так, не сядешь по-хорошему — будет по-плохому! А назавтра самосвал, а старика и след простыл. И ты дурку гонишь.
— Не гоню я ничего… Я не понимаю ничего.
Я и в самом деле ничего не понимал. Поверить в то, что старик мог кого-то выбросить с балкона… Чушь явная! Но, кажется, он и в самом деле что-то про это знал. Я судорожно пытался восстановить наш разговор в машине. С чего он вообще так неожиданно сорвался? Да, получил какую-то информацию. Он помчался скорее не мстить, а предотвратить.
— Он хотел спасти вашего майора, — сказал я и сразу же понял — зря я это сделал. Фраза выглядела так, будто я очень хорошо посвящен в суть произошедшего. На уровне как минимум пособника. Зря я стал отбалтываться — теперь они меня точно упекут.
— Собирайся, — тихо сказал более нормальный милиционер.
— Почему вы мне тыкаете?! — предпринял я жалкую попытку отстоять свои права.
Он не обратил на нее внимания, размышляя о своем.
— Лучше держать тебя под рукой, пока мы не поймаем этого нехорошего дедушку.
И я понял — все, придется ехать! Конечно, они действуют незаконно, но, если я попробую от них удрать (это со скованными-то руками!), они переломают мне ноги.
Какой-то дурак сказал, что пребывание в одиночке прочищает мозги, — мол, каждому порядочному и особенно мыслящему человеку надо хотя бы один раз в жизни побывать в тюрьме. По-моему, такая же чепуха, как заявление, что, преумножая знания, преумножаешь скорбь. Насколько бы легче мне сейчас было, если бы я ЗНАЛ, что со мной происходит. В какую историю меня запутала судьба.
Ведь не хотел, не хотел никуда я с вами ехать, ненавистный вы мой Ипполит Игнатьевич! И теперь вот я где?! Буро-зеленые стены, причем какие-то тошнотворно волнистые, так что падающий чахоточный свет из зарешеченного окошка под потолком откладывается на них бессильными бликами, при одном взгляде на которые становится мучительно ясно — ничего хорошего меня не ждет.
А жуткая дверь в напластованиях серой краски, лязгающая, как провинциальная родственница гильотины, сваренная унылым сварщиком в доисторические времена. Стоит одинокому ключу воткнуться в скважину, как сразу же возникает такое ощущение, что в камеру ломится спешившийся рыцарь во всех своих доспехах. Зачем для меня такая безнадежная дверь — ее бы применять для сдерживания серийных людоедов или предателей, выдающих ядерные секреты Родины.
Однако старичок оказался не прост. Никогда бы не подумал, что он способен вот так взять и исчезнуть. Он был в высшей степени педантичный человек; я уверен, что у него в отдельной папочке хранились все квитанции на квартплату и электричество, и платить он шел в сберкассу прямо в день их получения. На всех выборах он голосовал до одиннадцати утра. Улицу переходил только в строго отведенном месте.
Впрочем, сейчас люди пропадают чаще всего не по своей воле. И если дедушка пропал так, как обычно у нас пропадают, то мне вечно сидеть в этой кубической дыре. А он лежит себе где-нибудь, тихонько зарезанный, в канализационном колодце. Он — не четверо красноярских мальчиков, чтобы на его поиски подняли целый город. Хотя тут у меня блеснула надежда: менты очень, кажется, серьезно заинтересованы в том, чтобы его отыскать. Сами говорили — хорошо ищут.