Испокон веку люди кричали, что послезавтра будет конец света, но ведь когда-нибудь он все же произойдет.
Прежде я придерживался на этот счет, как мне казалось, здравой точки зрения. Есть большая нескромность в том, чтобы считать, что такой спектакль, как апокалипсис, устроят именно для нас, убогих. Для меня, для Петровича, для Любаши с ее гостиничными потугами, для нахалки Нинки с ее вечной погоней за денежным или престижным мужиком. Не для Софокла, не для Шекспира, не для Баха, не для Толстого с Эйнштейном и не для Леонардо (вот бы порадовался старик). Что-то ужасно провинциальное есть в этом поджидании всеобщего конца. Хронологическая местечковость. Но ради подполковника Марченко я чуть релятивировал свою позицию. Как громадные тяготеющие массы заставляют то самое время течь как-то криво, так и большие милицейские авторитеты влияют на течение мыслей в головах людей, от них временно зависимых.
Нет!
Моя шея отказалась мучиться дальше. Голова вернулась в естественное положение. И я теперь нависал, как из губернаторской ложи провинциального театра, над сценой неутолимого интима. О, эти чужие слизистые оболочки… Я довольно громко спросил:
— Вы не скажете, который сейчас час?
Мой нос был в десяти сантиметрах от потного виска сопящего крота. Я видел сбоку капельку белой пены в самом углу его слипшегося глаза. Он не отреагировал на мое вторжение. Он размышлял. Впрочем, почему же не отреагировал — он перестал работать губами. Интересно, что будет? Полезет драться? Основания для этого есть — я вторгся в приватный процесс, но вместе с тем он же сам придал ему максимально публичный характер. Мы все вместе находимся в общественном месте и, главное, в очень стесненных обстоятельствах. Для того чтобы что-то предпринять, ему придется как минимум освободить свои руки. Кроме того, вторгся я, строго говоря, не хамя, а как бы по необходимости. Вот если бы я спросил, как пройти в библиотеку, это было бы издевательством. А вдруг у меня и правда нужда в точном времени. Я таблетки принимаю по часам.
Из этой в высшей степени жизненной ситуации нас выручила Дюймовочка. Она все время перед этим обнимала партнера руками за шею, и в одной из них был мобильник. Она ткнула в клавиатуру большим пальцем и сообщила, что сейчас:
— Без двадцати одиннадцать.
И тут же поезд затормозил. На этот раз выход был справа, и я вышел. Почему-то довольный собой.
Петрович выслушал мой рассказ, глядя исподлобья, не перебивая. Он сидел в своем крутящемся кресле, вцепившись большими работящими руками в подлокотники. Обычно он любил описывать полукруги вправо-влево, как бы рассматривая сообщаемую новость с одной стороны, потом — с другой. Сейчас его как будто пригвоздило. Неужели жуткость моего рассказа? Я вспомнил о неприятных его переговорах на «Китеже». Пожалуй, мне бы не стоило лезть к нему со своими интересными глупостями. Банкротство — это круто. Не то что пропавший чужой, неприятный дедушка.
Впрочем, духа уже состоявшейся катастрофы я в офисе не почувствовал. Все так же пялились в плоские мониторы сотрудницы, секретарша бойко трещала в телефонную трубку. Никто не выносил коробок с вещами. Только вот у меня сняли табличку. Мне опять стало немного обидно. Старый друг пожертвовал мною в первую очередь. Я попытался напомнить себе, что это же он давал мне работу два последних года, просто вынул ее, как фокусник, из воздуха и подарил, но благодарность не то чувство, которое можно переживать до бесконечности.
— Ну и что? — спросил Петрович равнодушно. — Взяли подписку о невыезде?
— Нет. Следствие-то не возбуждено. Но мне от этого не легче. Почему-то.
— А я тебе объясню почему.
— ?
— Твой подполковник, он был третьим в этой машине, которая сбила бабку.
У меня широко открылись глаза, даже выпучились — я видел это на своем отражении на застекленном портрете президента у Петровича за спиной. Я резко сузил глаза: так я выгляжу умнее.
— Иначе бы он так не рыл землю. И не сидел бы в камере.
Я вспомнил, что Марченко упоминал о третьем. Но о третьем ничего не знал Ипполит Игнатьевич. Это и понятно. Третий, видимо, случайно примазался к наряду — выпили вместе после службы или что-то в этом роде. Решили подвезти подполковника до дома. И его сразу же, как начальника, «отмазали», на самом первом этапе. Просто не вписали даже в фальсифицированный протокол. Но он-то вину свою чувствует и не хочет отвечать, как Рудаков и тот, второй, Карпец. Тогда надо разобраться с ролью дедушки. Он мстит только двоим, только штатным членам экипажа? Только вписанным в протокол? Ведь о третьем старик не заикался. Но Марченко все равно боится. Чего, спрашивается? Что старик со временем докопается до факта и его присутствия в пьяной машине? И узнает об отвратительной роли инициатора бегства с места преступления. А может, уже и знает. Становясь на колени перед Рудаковым, он подразумевал и Марченко.