Проклятый Гальчини, не отрывая ступней от каменных плит самой большой из комнат подземелья Правды, извернулся телом так, что мгновенный удар меча Гудо не достиг даже малого возмездия за мучения и страдания. Еще мгновение и страшный удар в горло валит Гудо с ног.
Невыносимая боль, усилившаяся от страха того, что воздух уже никогда не войдет в легкие через травмированную трахею, ослабляет тело настолько, что ученик великого метра не может пошевелиться. И тогда Гальчини, проклятый Гальчини, победоносно ставит на голову поверженного ученика ногу в поношенных коротких сапогах и смеется:
– Я уверен, что ты был отличным наемником и мастерски владел оружием. И это хорошо. Мое обучение не начнется с азов науки убивать, чтобы выжить. Именно науки! И это только одна из наук, которые тебе посчастливится в ближайшие десять лет перенять от такого… Единственного под этим небом величайшего из учителей. Я единственный из живущих смог собрать в своей голове и в своем теле ценнейшие из достижений человечества, которые я вымолил, вытребовал или отнял у величайших в мире учителей. Тридцать лет я учился, тяжко, до кровавых слез, но с невероятной жаждой познания и самосовершенствования. Мои учителя были умны и безжалостны, коварны и высокомерны. Они были гении, которые ежедневно доказывали, что величайший учитель беспощадный враг ученика. Только сломав, растерев, превратив в пыль, залив слезами и вымесив это ученическое тесто, можно получить что-то близко похожее на великого учителя. Одни гении рождаются по воле того, кто известен тебе как Господь, других можно создать, отняв у них большую часть человеческих чувств и вырвав все человеческие слабости. Это второе рождение. Это уже не люди… Это ты поймешь сам. Если конечно выдержишь те десять лет, что я отвожу на твое обучение. Пятеро тех, кто был лучше тебя, не выдержали даже первых пяти лет. И запомни – великий учитель потому враг любимого ученика, потому, что он сознательно, по крупицам уничтожает себя, передавая полностью себя ему. И если все получится, я буду в тебе до самого последнего твоего вздоха. Как бы тебе это и не было печально. Я буду с тобой всегда…
Это было тогда, в первые месяцы страданий. В тот день, когда Гудо был уверен, что ему удастся убить мучителя. Ведь он с легкостью и умением убил множество сильных и умелых воинов. Но Гальчини не был воином. Он не был даже человеком. Он был просто демоном во плоти.
Потом было еще множество возможностей по мнению и желанию ученика. Но Гальчини умер своей смертью. А точнее, Гудо закопал собственными руками оболочку мэтра Гальчини, тогда не почувствовав что весь он пропитан учителем, как тряпье факела маслом. Тело осталось гнить под башней замка Епископа. А дух демона, покидая с разрешения сатаны ад, будет всегда стремиться туда, куда Гальчини передавал себя год за годом, день за днем.
От чего же решил Гудо на святой горе Афон, что Господь простил его и избавил от болезни забытья? Или, по крайней мере, оставил несчастного ученика Гальчини в покое? Как Всевышний может простить, или оставить в покое того, кто носит в мозгу и в теле частицы демона. Конечно же, Господь желает избавить землю от такого. Поэтому посылает на Гудо тысячи бед и несчастий. И при этом… Гудо еще жив и желает жить.
Не может отец небесный не знать, ради чего и во имя кого Гудо жив и желает жить. «Он должен знать. И Он знает. Знает! Знает! И я это знаю…»
«Он знает! Я знаю! Я жив… Я живу…»
Гудо медленно поднялся с низкого топчана. Еще медленнее он подошел к человеку, что сидел в центре шатра спиной к нему. Невероятно медленно и осторожно положил на его плечо свою широкую ладонь.
– Господи!.. О, дьявол!.. Мой великий Аллах!.. – взвился с криком на ноги человек. Потом, успокаиваясь, он несколько раз присел и всплеснул в ладони. – Это ты? Ты! Кто же еще, как не Шайтан-бей. Ну, ты меня и напугал Гудо. Напугал! Меня напугал. Знал же, что ты жив. Часто подходил и слышал – дышишь ты, дышишь. Знал и так испугался. Шайтан ты, шайтан Гудо. Надо же так напугать. Истинный шайтан.
– Даут, – с усилием выдавил Гудо.
– А кто еще может решиться быть рядом с самим Шйтан-беем после того, что произошло.
– Произошло? Что произошло? – Гудо тяжело присел на овечью шкуру рядом с Даутом.
Тот внимательно посмотрел на обескровленное лицо «синего шайтана» и попытался подбодрить его улыбкой:
– Аллах милостив к тебе. А ты… А ты ничего не помнишь? Совсем ничего?
Гудо печально закивал головой:
– Только то, что… Этот перстень. Тот, что был на моей руке… Что-то меня растревожило. Потом сжало сердце и… Мозг сдавило так, что… Ничего не помню. Крики, шум… Потом я шел. Не помню… Не помню…