– Верно. После вод этого Золотого Рога Андреас был долго недвижим. А голос… У него начисто пропал голос. Если со временем мне удалось заставить его тело двигаться, то с голосом у меня совсем ничего не получилось. Дело ли тут в том испуге, что он испытал. Или в том, что ему пришлось ежедневно видеть двух неприятный обличием чужих мужчин. Ведь когда мы расстались, он был слишком мал, чтобы помнить меня. Да и на Лазаретто я не особенно к нему приближался. Но сейчас я хочу знать другое…
– Ах, да! О нем! Так вот. Того, кто схватил Никоса, и чьи злонравные козни довели твоего друга до костра зовут Никифор. Он теперь в великом почете. И…
Но Гудо прервал начинающего горячиться все знающего тайного служаку османского бея:
– Это важно. Я запомню это имя. Но сейчас я хочу знать только о нем!
– О ком же еще? – поднял брови в изумлении Даут.
– О, Господи! Неужели не понятно? Я хочу знать, что стало с маленьким Андреасом!
– А-а-а! – протянул Даут и опустил глаза. – Семья… Эти дети… Это так далеко от меня. От действительно важного и значимого. Власть, войны, интриги… Кому улыбнуться, кого испугать строгим взглядом… Услышать доброе слово повелителя и крик умирающего врага… И многое, многое другое… Хотя… Я ведь все узнал о тебе. Все что смог добиться от раба Мартина и его полуправдивого рассказа об ужасном палаче Витинбурга. От этого генуэзца Франческо Гатталузио и его повествования о добром чудо лекаре. Они, вскользь говоря о твоей женщине и ее детях, как и я, не предали особого внимания тому, что все, что с тобой происходит это от твоего непреклонного желания быть рядом с ними. Ты мог стать кем угодно. С твоими знаниями и способностями ты мог бы очень скоро добиться богатства, славы и даже могущественной власти. Принес ли ты все это в жертву, или оставил на потом… Я не могу ответить. Вижу и понимаю одно – свою жизнь ты посвятил немыслимому для абсолютного большинства нормальных мужчин нашего времени – своей женщине и тому, чтобы она была счастлива. А она… Она не может быть счастлива без своих детей. Как и абсолютное большинство нормальных женщин. Именно поэтому ты сейчас беспокоишься о малыше, который тебе совершенно никто. Чужой…
– Нет, Даут. Этот малыш не чужой мне. Андреас, и это ты верно сказал, неотъемлемая часть ее счастья, которое я должен ей обеспечить. И она будет счастлива. Клянусь Господом! И хотя Всевышний продолжает испытывать меня, я точно знаю – он на моей стороне. Чтобы не случилось, я буду жив, и всегда буду защищать ее и ее детей от всех невзгод и бед, что по своей греховной сущности люди насылают на людей. И еще раз спрошу: что тебе известно о малыше Андреасе?
Даут совсем низко опустил голову:
– До сего момента я считал себя выдающимся человеком, дальновидным политиком и ловким интриганом, который все знает и все умеет. Оправляясь в Константинополь, я почти был уверен в том, что выполню особую просьбу своего повелителя. Ослепленный своими достоинствами я сразу же допустил две грубейшие ошибки: я не спросил у человека в синих одеждах о знаменитом кольце Мурада, и не спросил у вероломного Никифора о том, почему, не знающий страха перед болью «господин в синих одеждах», так быстро и легко признал себя пособником сатаны. Ведь, кроме того, что желал спасти друга, он еще желал избежать пыток малыша. Воистину этот Никос достоин глубочайшего уважения. Он ярчайший пример словам святого писания: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», – и после тяжелого вздоха Даут быстро проговорил: – Я ничего не знаю и не могу сказать о малыше Андреасе. Но о нем знает и должен ответить проклятый змей Никифор.
– Значит, мы идем к нему, – решительно поднялся на ноги Гудо.
– Этот путь дольше, чем тот, в который мы отправимся с вами, – заходя с правой стороны куста, с палицей наперевес, по-франкски сказал один из пастухов.
И его тут же продолжил второй пастух, подходящий слева:
– Мы многое слышали о Шайтан-бее. Теперь услышали и его самого. Да и тайный пес Орхан-бея будет интересен нашим отцам. И не нужно испытывать нас в бою. Святое писание и панкратион мы начали изучать еще в младенчестве. К тому же…