У него есть свое личное зло и свое всепобеждающее добро. Вот только это добро сидит на цепи в глубине святой горы Афон, а зло набирает силу, чтобы удалить счастливое время встречи с воссоединенной семьей. Его семьей!
Гудо вернулся в свой мир.
– Эй, приятель! Да никак опять уснул?
Нет, Гудо не спал. Медленно камень за камнем (ох, и тяжелы эти камни) он переворачивал свою жизнь в поисках ответа на вопрос, который и сам себе боялся задать. Печальная бессмыслица в его голове, когда тело жило без памяти и души. Что было с ним в эти печальные часы, припоминалось редко. Мог большее рассказать Гальчини, но тот или хитро улыбался, или недоступно хмурился. Лишь дважды беспамятство порадовало Гудо. В день, когда его безвольное тело конь вынес к деревушке Аделы, и в тяжелейший час сумасшествия на проклятой галере герцога – тогда дух стрелка Роя спас от гибельного падения.
Укусить себя за руку? Больно, до крови, чтобы остановить этот невыносимо тяжелый труд? Но будет ли больно человеку, которому всякая физическая боль подвластна? Человеку, который о физической боли знает все и даже больше. А это большее заключается в том, что гораздо болезней муки не телесные, гораздо ужаснее боли душевные.
Но еще Гудо знал и другое – физическая боль убивает, душевная воскрешает.
Чтобы уменьшить ту пустоту, что вдруг образовалась в груди, Гудо задержал дыхание. Надолго. На очень долго. Настолько, что почувствовал себя на дне, под смертельной толщей воды, где почти невозможно передвигаться. А тем более ворошить камни своей прошедшей жизни. Да и как их переворачивать, когда они свалены в огромную пирамиду. А чтобы посмотреть, что под самыми нижними камнями нужно подняться к тому, самому верхнему, к самому последнему.
А вот сил нет.
Нет собственных. Но Гудо точно знает, что помощь придет. Как тогда, когда в беспамятстве на проклятой галере Джованни Санудо он почувствовал помощь двух ангелов, задержавших его падение в бездну.
Что ж – пусть и далее парит на своих черных крыльях стрелок Рой, раз уж богу было угодно создать такого. Спасибо ему. Но тот второй ангел, чьи крылья еже мгновенно меняют свой окрас из белого в черное, и наоборот, – он всегда при Гудо, ибо он и есть сам Гудо. Тот, который часто повторяет: никто, кроме тебя, тебе не поможет. Тот, который прав, и все же…
Да. Крылатый Гудо втаскивает обессиленного Гудо на нижние камни. А затем… А затем его подхватывают сильные руки, самого прекрасного из морских обитателей, ибо Господь одарил его красотой за великое пожертвование души за друга своего. Это прекрасное обличие ничем не напоминает звериный лик Минотавра, но Гудо знает эти руки, и он уверен – это руки дорогого его сердцу капитана Никоса. И эти руки крепко обнимают Гудо, а огромный хвост в несколько толчков поднимает их на поверхность. А те камни…
– Пусть они так и остаются, – со смехом говорит прекрасноликий Никос. – На дне твоего прошлого. Их место там, как и то, что повергает тебя в беспамятство. Ты больше никогда, и ни при каких обстоятельствах не расстанешься с разумом, ибо с тобою наш бог милосердный. Он освобождает тебя от тягостных видений и бывших с тобой случаев, когда ты не помнил себя. Благодари его!
Звякнули цепи ставшего на колени Гудо. И голос его зазвучал торжественно и ясно:
– Смилуйся же, Господи, преобрази мой извращенный разум и согласи мои суждения с Твоими. Да буду я полагать себя счастливым в невзгодах и, лишив меня возможности действовать вовне, да очистишь Ты мои суждения настолько, что они не будут более противны Твоим; и так да найду я Тебя в глубине себя самого, когда не смогу по немощи своей искать Тебя вовне. Ибо Царствие Твое, Господи, – в верных Твоих; и я найду его в себе, если найду в себе Твой дух и Твое суждение.
Гудо трижды перекрестился и выдохнул с облегчением.
– О чем молитва твоя, раб божий? – после долгого молчания спросил отец Александр.
После долгого молчания Гудо ответил:
– Это невероятно… Возможно, я излечился от приступов беспамятства. Даже всезнающий демон Гальчини не мог избавить меня от этого. Это непостижимо.
– Ну, что ты… друг мой! На святой земле Афона и не такие чудеса происходили. А теперь давай помолимся вместе. Ты на своей латыни, а я на своем ромейском. Хотя и латынь для меня второй язык. Молиться мы будем одному богу. Он услышит любой язык, идущий от любящего Его сердца.
После долгой молитвы дух Гудо торжествовал, а потом наступило торжество тела.
Нехитрый монашеский обед: крутая каша, соленый сыр, пресная лепешка да кувшин молока. Но как все это вкусно и приятно для слипшегося от долгого воздержания желудка! Да что там желудка. Приятно всему, что есть в теле и в мыслях Гудо.