А уж евреев заподозрить – то, что тут странного? Двести лет их давят и прогоняют. А они все же есть. И вино у них отменное, и курица жирная. И то, что они помогут в пути, Гудо не стоит сомневаться, ибо действительно их слово, их сплоченность, и их желание помочь своим братьям по вере вызывают уважение. И пусть будет долог и опасен путь. Теперь он будет не так запутан. Конечно, Гудо не против того, чтобы при необходимости помочь заболевшему еврею. Ведь также создания Господа, и также подвержены болезням, и также лечатся, как и другие люди. К тому же, как не рассматривать происшедшее как волю Господа направившего к Гудо посланника указавшего дальнейший путь? Пусть и еврея, но такого же из крови и плоти как и сам Гудо. А еще… Все же палач не самый презираемый человек на этой земле. Познавший презрение не станет презирать, чтобы не познать эту бездну до конца.
Об этом думал Гудо, пока еврей Моисей (а может Иуда?) вез его на старой телеге обратно к окрестностям Лейпцига. Здесь на широкой императорской дороге их уже поджидал другой еврей, который указал дорогу Гудо в земли Тюрингии, в Гослар.
Оглянувшись в прошлое на задержавший его путь город Лейпциг, Гудо тяжело вздохнул.
– А это… – усмехнулся встречающий их еврей, – это жители Лейпцига сжигают виновных. Чума вновь посетила этот город.
– И кто же эти виновные? – со вздохом спросил Моисей.
– О! Не волнуйся, брат. Евреев в Лейпциге нет.
– Я знаю. Спрашиваю.
– Городской совет обвинил могильщиков. Теперь в Лейпциге есть еще одна незанятая работа.
Гудо тут же вспомнил проклятого могильщика Ешко, убившего его друга Патрика. Но все же легче от этого на душе не стало. К тому же ему так опротивел запах сжигаемой человеческой плоти. Боясь, что вот-вот он настигнет его большого носа, Гудо не попрощавшись зашагал на юг….
– Добрые люди помогли мне в пути, и я не сбился со следа. Но часто случалось, что я прибывал с опозданием на несколько дней. Вот этот дом, где нашел временное пристанище мой враг. Вот еще не остыл тот очаг, на котором обманутая Адела готовила ужин для ненавистного мне Гельмута Хорста. А вот, возможно, та кроватка, на которой спала моя дорогая Грета. А на этой, побольше… Нет… Даже невозможно себе представить, как я люто желал смерти того, кто на этой самой кровати обладал моей… Желал и одновременно понимал, что пока проклятый лекарь жив, живы и мои дорогие девочки. И пусть случается то, что происходит между мужчиной и находящейся под его покровительством женщиной… Она не перестанет никогда быть моей. И потому что в случившемся огромная доля моей собственной вины прошлой жизни, мое неумение и неуклюжесть в отношении девочек в недавнем прошлом, и еще то, что… Если в это углубиться, то остается только натянуть веревку и повесится.
Но не для этого Господь вернул меня к людям. Не для этого вернул мне Аделу и подарил Грету. Не для этого испытывал вновь и вновь… Мне предстояло и предстоит… Я это знаю и не знаю одновременно.
Прими, отец Александр, эти слова как мою исповедь. И если не устал меня слушать…
– Ну, что ты, сын мой! – воскликнул во тьме священник. – Я понимаю, что многое тобою сказанное – тайна. И я принимаю ее, как исповедь. На то меня наставил Бог и благословили святые отцы. Без исповеди нельзя. Она та отдушина, что порой не дает взорваться человеческому мозгу, подогретому мыслями вины и самобичевания…
– Именно так, святой отец! Каждое мгновение я чувствовал свою вину перед дорогими девочками. А еще… – Гудо тяжело вздохнул. – Я предчувствовал, что они попадут в беду, из которой только я способен их спасти. И вот добрые люди…
Гудо остановился и усмехнулся. После стольких лет скитаний и испытаний это сочетание слов, наконец-то, прижилось в его душе. Как не принимал это словосочетание «добрый человек» палач Гудо от маленького и доброго человечка купца Арнульфа. Как от этих двух слов, произнесенных милой Гретой, едва не задохнулся и спасся только обильными слезами раскаяния. Как не принял их и от святого человека – отца Матвея, всем своим существованием желающего только добра и счастья каждому. Даже врагу.