То ли не заметив, то ли проигнорировав гибкую защиту своего противника, Тавлесий не оставил исполнение своего жуткого танца. Он уже был достаточно близко, чтобы удовлетворить свою ненависть к обидчику. Еще одно, два движения и широкий и длинный нож полоснет по телу этого глупца, на котором нет даже ветхой туники.
Но Телесий не смог сделать дальше ни шагу. Кнут раскаленным железом стегнул его по лицу, и, оставив после себя широкую кровоточащую рану, уже обвился вокруг шеи. Рывок и мощный телом мясник, деревянной статуей повалился на камни площади. И тут кнут заработал с удвоенной частотой и силой над извивающимся телом знаменитого танцора с ножами.
Пять долгих дней и ночей привели Гудо в состояние, давно им забытое. Он ложился на широкое ложе, утопал в толстом матрасе, набитом конским волосом, и тут же вскакивал. Сделав несколько шагов в маленькой комнате, Гудо присаживался за стол, брал в руки чашу, тарелку, кувшин, вычищенные старательными монахами после каждой трапезы, и тут же ставил их чуть на другое место стола, после чего опять принимался их переставлять, пока не вскакивал на ноги и опять падал на ложе.
Время, жесткой рукой нетерпения, казалось, физически сдавливало его горло. А внутри, где-то под сердцем, образовался камешек, что вскоре грозился вырасти с булыжник. Глянув на свою начавшуюся трястись руку, Гудо не выдержал и опять начал мерить комнату широкими шагами.
Три на четыре шага свободного пространства его временного жилища не изменились с тех пор, когда трое молчаливых монахов ввели Гудо, скрыв в монашеских одеждах, в этот ничем не примечательный домик на дальней окраине Константинополя. И все эти пять дней Гудо задает своим сопровождающим (как не желательно верить, что они же и стража) один и тот же вопрос: «Когда я увижу Грету?». И все эти пять дней сопровождающий монах по имени Иллиадор, единственный который, кажется, умеет говорить, отвечает: «Когда Господу будет угодно». А в протяжении пяти мучительных ночей Гудо сам себе задает вопрос: «На кого надеешься?» И отвечает на него опять же вопросом: «Чего ты ждешь, Гудо?»
Нет, это становится вовсе невыносимо. Гудо уже и забыл что такое нетерпение. Забыл это неприятное чувство, рождаемое ожиданием. Он десять лет провел в состоянии данного дня и в состоянии данной ночи, а чаще всего в состоянии данного мгновения, когда думаешь только о нем, и ни как не ожидаешь того, что будет завтра и в будущем. И вообще за время мучений-учений в подземелье Правды, забыл, как растягивает тело и душу и не дает усидеть на одном месте присущее человеку чувство острого ожидания.
Только сейчас Гудо понял, что бесконечное терпение, эта броня, надежно выкованная Гальчини, была надежной защитой только в тех условиях, что были созданы великим мэтром. Но стоило шагнуть в мир людей, стоило увидеть его глазами разума, почувствовать сердцем и броня истончалась и давала трещины, первая из которых случилась в тот день, когда он услышал и увидел своих Аделу и Грету. И этот день незабываем. Казалось день случайности, когда неведомая сила направила бессознательного Гудо на лесную дорогу, к доброму купцу Арнульфу, а от него к дому дорогих его сердцу девочек.
Терпение было необходимым условием для учения и познания, поэтому мэтр Гальчини изуверскими испытаниями, а то и пытками, прежде всего, выковал в своем ученике это чувство, параллельно уничтожая и стирая другие. Познание великого учения через боль и безграничное терпение. Этот же путь и у отшельников – познание истины божественного, терпя голод, жажду, одиночество и козни дьявола.
Познавшие истину божественную становятся святыми, познавшие даже величайшее, но человеческое учение остаются людьми.
Гудо, не смотря на нечеловеческие усилия учителя, остался человеком. Да и пусть перевернется в своем котле в аду мэтр Гальчини от этой мысли, что сейчас пришла в голову Гудо – нетерпение терзает его от того, что, не смотря на пережитое и ужасное, он все же просто человек, которому так хочется, чтобы рядом с ним были его любимые и дорогие.
Но прошло уже пять дней и пять ночей, а милой Греты рядом с ним так и нет. А есть все нарастающее беспокойство, грозящее вылиться в гнев, способный произвести необдуманные действия. А это плохо. Нужно терпение и еще раз терпение. Но его нет. Его уже совсем нет.
Но, слава Господу, что-то все же происходит.
Гудо весь превратился в слух. Так и есть, в соседнюю с его комнатой, где обитали трое монахов, кто-то зашел. Гудо ясно слышит шепот, но, не смотря на все внутренние усилия организма, не может разобрать и слова. При этом у него есть еще множество всякого полезного. Вот, например, ноги. Гудо встал с ложа и тихо, как кот на охоте, приблизился к двери. Вот – правая рука. Она тихонько приоткрыла дверь. Вот – глаза. Они видят, как трое монахов почтительно выстроились перед вошедшим, и, наклонив головы, внимательно его слушают. А вот и уши Гудо, которые… Все равно ничего не слышат. Зато…