Капитан Фенстер в бешенстве заскрежетал зубами.
— Ты ответишь за свои речи, перед судом короля Георга, слышишь, мерзавец!? – он еле сдерживал себя от выпада в сторону Клефельда, который, чуть отстранившись от него и выхватив наготове револьвер, направил дуло на него.
— Эгэ, по-легче, браток, так могу и пулю в лоб всадить. А на суд попадёшь в итоге ты сам.
Но бравый капитан Фенстер ничуть не отошёл, глядя пристально на пирата.
— Старый дурень, - прошипел он, - ты смеешь мне ещё угрожать. Совершённое твоими руками очередное злодеяние будет лежать пятном на твоей уже и так запятнанной репутации.
Саймон провёл в блаженстве рукой по своей густой бороде (ему крайне доставляло удовольствие потешаться над безоружным капитаном).
— Да уж, о своей-то репутации можешь и не говорить. С тобой и так все ясно. У тебя если не пятно, так целая лужа.
И боюсь, отмыть её вряд ли тебе удастся.
— Какого дьявола! – вскрикнул было Беверли, так, что все присутствовавшие в зале обернулись к нему.
— А что касается нашего короля, - продолжал всё так же Клефельд, не обращая никакого внимания на пристальное внимание окружающих на их разговор, вышедший за рамки простого общения между старыми знакомыми, - то не думаю, что ему приятно будет узнать, что его верный сын отдал фрегат в лапы голландской твари. И да будет тебе известно, раз уж зашла о том речь, что с сего дня я служу его величеству до самого гроба! И с тех самых пор, я более не пират, а капер.
С этими словами Саймон поспешил вынуть из кармана своего длинного пальто, кое носили истинные служители монархии, небольшое письмецо, с жирной королевской печатью.
Капитан Фенстер, пробежавшись по нему своими гневными глазами, так и был готов его порвать на мелкие куски, словно выловленную в море треску. В нём чёрным по белому говорилось, что сэр Саймон Клефельд, уже год состоящий у его величества капером, назначается командующим фрегата «Куин Элизабет», отправляющегося на следующий же день, 19 декабря 1781 года, в Северное море для войны с голландской эскадрой под предводительством того же вице-адмирала Зутмана.
К большому облегчению для автора, господа читатели не застанут сцену, которая могла окончиться невесть чем как для Фенстера, так и для его оппонента, поскольку в этот самый момент сзади послышался женский голос, так хорошо знакомый капитану Фенстеру.
— Боже мой, что вы так раскричались, мистер Клефельд!
Перед взорами Беверли и Саймона предстала красивая статная девушка, русоволосая и с глазами цвета алмаза, наполненными тревогой и раздражённостью.
— Прошу у вас прощения в таком случае, мисс Линнуэй, - ласково сказал Саймон, повернувшись к ней и словно забыв о нахождении здесь поблизости Фенстера, - Где же, извольте поинтересоваться, вы всё это время были? Моё терпение не безгранично, как океанские просторы.
— Можно подумать, у вас одного так, - с гордостью ответила девушка, - Общалась с одним человеком, другом мистера Кимберли. Он захотел ближе познакомиться с моими родителями.
Кэролайн. То была она. Ничуть не изменилась. Всё такая же высокомерная. Увидев её, Беверли сам позабыл и о Клефельде, и об их откровенно недружелюбном диалоге.
Он молча подошёл к ней ближе и, слегка поклонившись в знак высокой признательности их встрече, нежно произнёс:
— Мисс Линнуэй! Вы стали ещё более прекрасны собой! А ведь я вас и искал.
На лице Кэролайн отобразилось смешение чувств, совсем не пришедшихся Беверли по нраву и не соответствовавших его ожиданиям: испуг, любопытство и удивление, причём первое явно преобладало над остальными. По её большим, часто моргающим глазам нельзя было сказать, что она была рада видеть капитана, а скорее наоборот: его появление взволновало её.
— Вы ли, мистер Фенстер? – выговорила она.
На неопределённое время воцарилось молчание, прерываемое лишь голосами посторонних гостей, не ведавших о том, что происходило в дальнем углу зала, где и сошлись наши герои.
— Что ж, полагаю, нам следует с вами идти, - объявил вдруг Саймон, желая скорее отвести «свою» даму от капитана Фенстера, - Вы составите мне пару?
Кэролайн, спешно оглядев гостиную, произнесла с решительностью:
— Хорошо. Но перед тем оставьте нас наедине. Я прошу.
Видя её упорство, Саймон, в душе глубоко расстроившись тем, что, потопив сотни фрегатов за всю свою пиратскую биографию, не мог никак взять на абордаж обыкновенную девчонку и завладеть навечно её сердцем, медленно покинул на время их, присоединившись к гостям, уже кончавших застолье и готовившихся вновь под звуки вальса предастся воле музыки любви.