Думается, что и его приятели были с ним согласны, но понимая, что иного выхода у них не предвидится, покуда капитан их лежит без чувств в рубке «Армагеддона», хранили суровое молчание.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В которой «Армагеддон», наметив курс на Англию, отплывает из Зеландии, а также в которой описывается предсмертная исповедь капитана Клефельда перед своим старым врагом и другом, капитаном Фенстером, внёсшая ряд существенных корректив в цель плавания.
Из выживших среди сообщников Клефельда осталось совсем немного: сам капитан, Хасселрит, Найджел и ещё четверо. Фред Уайт был сражён выстрелом из револьвера в голову. Остальные шестеро покинули также сей мир от вражеского клинка.
В лагере капитана Фенстера дела обстояли менее трагично: погибло лишь двое канониров, но их утрата была настоящим горем для всего экипажа, ибо то были превосходные солдаты.
Таким образом, капитан Фенстер фактически вернул себе былое звание и исправил то недоразумение, что возникло, как мы помним, вследствие нелепой ошибки.
По пути в Саутенд-он-си, куда планировал причалить Фенстер, люди Саймона успели не только познакомиться, но и отлично поладить с экипажем Беверли: уже упомянутый ранее старший помощник Джонни Паркинс, двадцатидвухлетний ливерпулец, покинувший свой родной город ради поиска достойного существования; работал много лет плотником и, успешно освоив сие ремесло, был нанят Уолтером Бригтоном в свою компанию для строительства торговых суден (именно мистер Бригтон предложил его Фенстеру); штурман Шон Оннет, девятнадцати лет от роду, то бишь совсем ещё мальчишка по местным меркам, но сильный духом и ловкий в управлении судами, что и подтверждают события, случившиеся неподалёку от Флиссингена; боцман Колин Стизз, немного ленивый в исполнении приказаний, но крайне сентиментальная личность, обладал также сильным пристрастием к спиртному; а также сержанты Льюис Димпл и Малькольм Уэгг (именно те парни, что сидели однажды в трактире в Челмсфорде и поклялись наказать жестокую шайку ван Виссена). Был ещё и доктор, который с тех пор, как фрегат покинул берега Голландии, находился всё время в каюте у изголовья Клефельда, которому пришлось очень нелегко. Его здоровье ухудшалось, вопреки всему, что было сделано. И причиной тому, как огласил врач – воспаление лёгких, а с ним в нестабильных условиях морского путешествия прожить много не представляется возможным. И потому всем с каждым днём становилось понятно, что скоро старый разбойник испустит дух. В окружении своих друзей, Хасселрита и Найджела, он более-менее приходил в себя, оживал, даже о чём-то с ними переговаривал, хоть и с затруднением.
Капитан Фенстер же не смел наведывать его часто, так как чувствовал угрызения совести. Такая двойственность не может поражать: когда человек ненавидит кого-либо, готов его прикончить или обругаться с ним последними словами, и одновременно проявляет что-то вроде жалости к нему. Конечно, Саймон уж был далеко не молод, и силы его не были уже такими, как ранее. Фенстеру даже подумалось, что если бы он давно ещё, когда был молодым пиратом, не знающим пощады, сошёл бы с сего грешного пути и посвятил бы свою жизнь, которая тогда была у него ещё в запасе, добродетельным делам, то они могли бы найти общий язык. Но слишком поздно осознал это он. И теперь, умирая, не сможет больше никогда взять свою судьбу в руки и исправить тёмное своё прошлое.
Как-то вечером, когда фрегат уже вступал в родные свои воды, над капитаном Фенстером всё же взяла вверх та самая совесть, мучившая его на протяжении всего плавания. И он, решив отбросить свои старые претензии к Клефельду, лично прошёл в капитанскую рубку, где лежал, ещё сильнее задыхаясь от кашля, Саймон.
— Что, старина, захворал? – начал Беверли, оставаясь при том на почтительном расстоянии от Клефельда.
Издав ещё один сухой кашель, Саймон повернул голову в его сторону и обвёл его помутневшими глазами.
— Беверли.
— Да, я, - подтвердил Фенстер.
Тот, откинув голову назад, выдавил из себя подобие улыбки.
— Беверли, - повторил он, - Беверли Фенстер. Капитан фрегата «Армагеддон». Кто бы могу подумать!
Затем снова кашель, и тишина. Саймон больше ничего не желал как будто говорить Фенстеру, уставившись глазами в потолок, и это стало приводить того в раздражение.
— Да, так оно и есть. А ты решил, что я буду сидеть у себя дома в Англии и болтаться без дела словно одинокая лодка, стоящая у причала.
Тут Саймон, вздохнув с тяжестью, пытался отдышаться, ухватившись рукой за грудь.