«Да уж. Сильно старика прихватило. Надо бы по-мягче» - сказал себе Беверли, подойдя к нему ближе.
— Я, брат, знаю, отчего ты отправился покорять Северное море, - вымолвил капитан Клефельд, - тебе нужна была твоя старая подруга.
Он судорожно засмеялся, от боли его голос был хриплым и срывался; Фенстеру от него стало не по себе.
— Ты погнался за «Куин Элизабет», - после того произнёс он с долей какого-то укора, - бедняжка. Оба за неё воевали, и оба проиграли её, как на картах. Глупо, Беверли, вышло, глупо. Ты спросишь меня, где же она сейчас, не погубил ли её этот вильгельмовский прохвост. Скажу так: не погубил, однако прибрал в свои руки. Теперь она, несчастная, пересекает вдоль Атлантику и стремится в Америку. Я всё то знаю, так как видел собственными глазами, как её…
Громкий кашель прервал на время его длительный монолог.
— Помирать, Беверли, это не то, что ты думаешь. Это прекрасно. Это непередаваемые ощущения. Главное – как ты будешь помирать, с достоинством… или же с позором.
Капитан Фенстер, слушая всё это, понял, что всё безнадёжно. Он без сомнения терял рассудок, а это – признак его отхода от мира сего.
— Так что же ты хотел сказать про мою «Куин»? – желал поскорее выяснить то Беверли, всё сильнее жалея Саймона.
Он, приподнявшись на локтях, глянул капитан прямо в глаза.
— Она уплыла. Да, Беверли, уплыла наша малютка под именем «Вильгельма Оранского». Теперь её уж не догнать. Там ждут её американские повстанцы, о которых, думаю, ты слышал. А голландцам, конечно, не прочь нажиться на кровопролитии, там творящемся.
Завлечённый упоминанием Саймона Америки, Фенстер, дабы хоть как-то ещё и ослабить измучившую его тоску, осведомился у старого капера, не был ли он там в годы своего незаконного пиратства.
— Я не был, брат, - капитан Клефельд словно ждал сего вопроса, его глаза излучали таинство, он что-что силился поведать Фенстеру, но не был уверен, что делать то нужно, - грабежами промышлял я в основном в Ост-Индии. Но… это история долгая, Фенстер, и возможно, я не успею тебе её рассказать. Да и нужно ли? Лучше-ка пообещай, что когда я сведу все счёты с жизнью, ты прикажешь схоронить меня на моей Родине, в Манчестере. Там мои отец с матерью покоятся уже целый век.
Но Фенстер, которого ещё более охватил интерес, потребовал от старины поведать ему о своей глубокой тайне, зарытой точно клад с золотом в зыбучие пески.
— Хе-хе, чтоб мне судно маркитантское потопить! - выкрикнул он в беспамятстве, - Сколь вы капитан, то я, кладя свой карабин, изволю вам всё разложить по бочкам, да хватит ли у вас пороху, братец?
Удивительный человек он, решил Фенстер: всё по-прежнему раскидывается шутками, как ни в чём не бывало.
Видя готовность Беверли, Саймон ухмыльнулся:
— Да история та вовсе не задорная. Полагаю, вы, капитан, в курсе того, что сейчас имеет место быть в американских колониях. Вам доводилось там бывать?
— Нет, не доводилось, - прямо ответил Фенстер.
— Значит, ты счастливчик. Потому как там борются меж собой семь лет кряду мятежники Вашингтона, будь он проклят, и армия нашего короля.
— Да, я о том неоднократно слыхал, и убеждён, что наши силы непременно разгромят их.
Клефельд прищурил глаза.
— Как бы не так, браток. В том то и засада, что американцы сейчас выигрывают сражение за сражением. Йорктаун уж взяли.
Фенстеру тут же пришла на память выдержка из одной газетёнки, прочитанной им в своём доме в Куинсферри.
— Откуда ж ты располагаешь сведениями оттуда, если никогда в тринадцати колониях не бывал? – недоумевающе спросил Беверли, подсев возле него.
Капитан Клефельд, трижды кашлянув, перелёг в лежаке и продолжил, более пасмурно:
— А вот и выслушай, раз осмелился всё разузнать. Я бы, признаюсь, в те места даже бы нос свой не совал, да осталась там частичка моей души, светлая и безгрешная: сын мой Юстас.
Капитан Фенстер не мог поверить своим ушам, поскольку открытие сие казалось ему неправдоподобным: неужели у пирата есть родная кровь, у Саймона? И откуда, если, сколько известно Беверли, он не то что никогда не был женат, но и вообще высказывался о том самым непристойным образом (что, мол, с женщиной водятся только слабохарактерные фетюки, умеющие лишь много разглагольствовать при публике, но никогда не взявшиеся бы за оружие, стоит только им о том намекнуть).
— Сын мой не родной, - говорил всё Клефельд, точно угадывая мысли своего собеседника, - его я подобрал ещё малышом, веришь ты ли нет, в Индии. Из семьи местного английского майора пехоты и его жены. А побудило его на то желание их отдать мальчугана на воспитание в тамошний колледж. Но, походу, уже тогда одолевала его жажда свободы. И довелось мне встретить его как-то, проплывая мимо юго-восточного побережья, да и сердце сжалось при его виде; взял на борт, приучил ремеслу пирата. Тогда ведь я ещё терпеть не мог английскую монархию, как сгнившую в трюме рыбу. Потом, - Клефельд вновь улыбнулся, ибо рассказ тот навеивал ему воспоминания о счастливых годах безмятежной своей молодости, - блуждал наш галеон мимо Сингапура, Явы и Суматры в поисках добычи, но там ничего толком не нашли. Юстас мой, покуда мы пребывали в плавании, сильно подрос и стал, по моей милости, вперёдсмотрящим у нашего капитана. С тех пор были мы неразлучны, и казалось, что так будет до конца лет моих. Но вышло всё иначе: по пути обратно нас преследовали голландские линкоры, поскольку мы в нарушение морских границ проникли на акваторию Индонезии. Нашему фрегату удалось взять на абордаж одно из тех суден и, хорошенько его обчистив, пленить ихнего капитана, такого же отвратительного типа, как сгинувший ван Виссен, даже хуже, а вскоре к нам на выручку подоспел британский корабль, уничтоживший и другой линкор. Так вот, брат, я полюбил сначала тамошний экипаж, а после и всех англичан. По возвращению домой я и перешёл на службу королю. Я был счастлив, скажу тебе без всякого притворства: жалованье было у меня такое, как у главных чиновников при дворе; звание – почётнейшее, которое и сниться не могло мне, былому разбойнику. Но Юстасу, которому тогда уже миновало пятнадцать, всё это было не по душе, и он как мог меня упрекал в предательстве. Знаешь, Беверли, я сам в том виноват, покарай меня морской дьявол: я ведь столько лет на корабле растил пирата, для которого свой король – такой же враг, как и король иностранный. А тут гляди, и отец его вдруг переменился, стал подчинённым его величества. Вообщем, бросил меня Юстас от обиды; сказал, что отправится в Америку и будет там сражаться в стане Вашингтона. Я, конечно, ему этого не простил, погнал с дома. Так мы и рассорились, Беверли. С того времени он и не давал о себе знать – ни слуху ни духу, пропал словно корабль-призрак, мгновенно растворяющийся в тумане.