— И где он покоится? – нашёл в себе силы спросить он Беверли.
Отведя взгляд от моря, Фенстер положил руку на плечо Юстасу.
— У себя на родной земле. Ты не волнуйся, ибо с ним всё хорошо. Его судно теперь держит путь в бескрайние края Господни. Рано или поздно всем нам предстоит проплывать через их воды.
Капитан хотел было уйти, но Юстас его остановил.
— Знаете, сэр, мне хотелось бы сказать то, что я должен был сказать ему.
— Что же? – Беверли обернулся к нему.
Юстас, видя, с каким внимание он его слушает, убедился окончательно, что доверять капитану Фенстеру можно.
— Прослужив шесть лет в американской армии, я разочаровался в тех идеалах, кои мне виделись в те времена, когда я только сюда прибыл, в составе малочисленного ирландского полка. Я был в заблуждении, сэр. Патриоты, как себя они кличут, ничуть не лучше лоялистов. Они более жестоки. Я говорю это, потому что сам видал, как, к примеру, они издевались над теми, кто поддерживал корону: прилюдно над ними глумились, обращались как с последними животными.
Потому-то я и сбежал, мистер Фенстер. Я не мог более этого терпеть; этой безнаказанности, прикрытой проповедованием свободы. Видимо, слишком поздно я пришёл к сей истине.
Капитан Фенстер, снисходительно улыбнувшись, поспешил заявить:
— Ваше признание, Юстас, значит многое. Что касается вашего заблуждения, все наступают на эти грабли, хоть раз в жизни. Так что бессмысленно в том себя упрекать. Вы лучше думайте о том, что ждёт вас в обозримом будущем. Это куда важнее. И да, - добавил он, - глядите в оба, раз вы уже изволили перейти на нашу сторону.
Сказав так, капитан Фенстер удалился в рубку, оставив Юстаса наедине с собой.
Тот, некоторое время поглядев вслед Беверли, повернулся и, снова облокотившись о правый борт, смотрел в сторону Атлантического океана. Что занимало его сейчас? Какие мысли не давали ему покоя, затмив ему ясность ума, точно туман?
Там, куда направлен его взор, в трёх тысячах милях от фрегата, стоит уже не один век небольшой, вытянутый с юга на север остров Британия – прошлое, которому он изменил давно, ещё шесть лет тому назад. И самое главное; то, что он, вероятно, никогда не мог себе простить: в том прошлом остался Саймон, и он так и не станет очевидцем того, как Юстас бросит якорь у берегов Блэкпула.
Конечно, все имеют право на ошибку. Однако, думалось ему, его ошибка была столь огромной и разрушительной, что уже одной её хватит, дабы обратить свою жизнь в существование. Что ж, мы вынуждены признать этот печальный факт, основываясь на том, что поведал Юстас капитану Фенстеру, а также на его раскаянии, с которым он на протяжении всех тех дней не расставался.
Им овладела усталость. Он желал лишь скорого окончания войны, каким бы ни был её исход, и возвращения в Англию. И Юстас надеялся, что капитан поможет ему в осуществлении своей заветной мечты. К тому же, и сам Фенстер о том думал неоднократно.
«Разлука, ссора, побои в армии, смерть ближнего. Вот цена моей ошибки, капитан!»
Но в окружавшей в сей день Юстаса обстановке ничто не предвещало наступлению каких-либо перемен: майское солнце, освещавшее палубу, ярко ослепляло ему глаза, точно говоря, что не стоит на то надеяться; безжизненная вода в Ист Ривера с таким же равнодушием внимала его душевному зову; и лишь в дувшем с океана ветре слышны были неясные отголоски скорого мира, благоприятного как для мистера Бэрриела, так и для его капитана, который ему уже успел прийтись по нраву.
Ещё два дня кружился фрегат «Армагеддон» вокруг Манхэттена в поисках хоть какого-нибудь вашингтонского отряда. Но с тех самых пор, как генерал Нокс оставил Хайдские форты, угроза с запада совсем пропала, точно то были какие-нибудь призраки погибших ранее повстанцев.
Но покуда в Нью-Йорке всё говорило о готовности продолжать бои до победного конца, в Квебеке, ежели мы осмелимся туда хоть на время заглянуть, произошли существенные изменения.
В первую очередь, почтенный вице-губернатор Крэмэ, с которым когда-то наш капитан и его товарищи имели честь разговаривать, теперь уж не имел никакого влияния на происходящие события, ибо ушёл в отставку. По ту сторону Атлантики же, в Англии (да-да, именно там) к власти приходит «голос мира», мистер Питт-младший. Его громкие призывы и прокламаций, в которых старые приверженцы войны узрели упрёк в собственный адрес, похоже, нашли-таки отклик не только в обществе отчаянных пацифистов, ещё давно взывавших к переговорам с Францией, Голландией и Америкой, но и у самого величества, а значит, завершение длительного противостояния с тринадцатью колониями, унёсшего с собой тысячи несчастных жизней и обошедшегося казне в миллион фунтов, было неизбежным.