После того, как Теофилус Крэмэ сложил свои полномочия, в Квебек прибыл сэр Гай Карлтон, назначенный новым главнокомандующим королевскими силами. Но не с той целью, дабы поклясться в очередной раз перед Святым Георгием расправиться с мятежниками и повесить их на эшафоте, а для того, дабы распорядиться расформировать оставшийся в Нью-Йорке гарнизон и благополучно доставить его в Канаду. Адмирал Родни, несколько опечаленный столь внезапным отступлением от своих недавно поставленных целей, тем не менее, не смея противиться данному приказу, принялся готовить новую партию линкоров для перевозки находящихся в Нью-Йорке офицеров и военачальников. Мистер Карлтон при том решился лично отправиться туда и, объявив новую волю британского правительства, навсегда увести всю армию из земель Америки. Являлось ли это отказом от своих былых намерений? Несомненно, да. Однако трезво оценивая нынешнее международное положение Англии, кое было крайне незавидным, Питт-младший принял однозначное решение развернуть, что называется, страну на 180 градусов. Дело осталось за малым, и оно всецело было передано в руки Карлтона, спешившего со срочным донесением в Нью-Йорк к местному командованию.
«Лишь покончив с войной, страна обретёт покой и вздохнёт полной грудью» - с такой идеей он намеревался встречать своих преданных солдат, потерявших веру в окончание всех страданий.
Помнится, когда то произошло, и всем было доложено о необходимости сложить оружие, капитан Фенстер недоумённо и в то же время с облегчением молвил:
— Вот и пришла пора спускать паруса.
Стоявших возле него членов экипажа также одолевали странные чувства. Никто не мог в первую же минуту смириться с тем, что город, который едва удалось отстоять, теперь должен быть покинут безвозвратно. За что же тогда пришлось воевать? Особенно тому не рад был «Любимчик Эд», подумавший, что здесь пахнет нечистым, и возможно, заговором в среде каких-нибудь продажных политиков, решивших все былые великие приобретения превратить в руины.
Как бы то ни было, а спустя несколько дней приготовлений к отплытию, с Нью-Йорка спущено было английское знамя , и фрегат «Армагеддон» уныло, с ощущением вины, двинулся на Родину свою дальнюю.
Впервые на палубе его не слышны были радостные возгласы, весёлые задушевные песни и беседы – точно смерть прошлась по нему, по всем каютам и, убедившись в своей легко установившейся власти над кораблём, взялась за штурвал своими костлявыми чёрными пальцами.
Капитан Фенстер, хоть и непомерно тосковал по своему Куинсферри, по своему сыну Ллойду, по мисс Линнуэй, простившейся с ним на балу, всё более предавался беспокойству и страху. Единственное, что успокаивало его душу, было присутствие рядом Юстаса: хоть что-то смог он выполнить безукоризненно. Тот также разделял переживания Беверли, но они были вызваны скорее неведением того, что его ожидает в стране, против которой он сражался целых шесть лет.
О других джентльменах и говорить не приходится: все они так или иначе вторили настроению капитана. Нет, пожалуй, надобно сказать про главного ненавистника всех случившихся обстоятельств.
Хасселрит, не одобрявший ни в коей мере распоряжения сэра Карлтона, проклинал всех на чём свет стоит. Весь путь был он мрачен и замкнут, остерегаясь общения со всеми своими товарищами. Бывало, выйдет он на палубу, уставится на горизонт своими злобными глазами, а затем, и слова не произнеся, проследует в свою каюту, а там – поминай как звали. То и отличало его от остальных, что был он не просто опечален или взволнован: он был несчастен, глубоко. Его словно тяжело ранили в самое сердце, и боль оттого глодала его изнутри. Эдмунд не мог понять, как он, будучи взяв приступом Форт Вест-Пойнт, вдруг получил от какого-то генерала известие, что всё это следует забыть, и стало быть, и его заслугу перед страной. Даже хуже, чем если бы её отобрали повстанцы. Тогда бы были надежды вернуть утраченную крепость. Но здесь ничего вернуть нельзя: всё отняло у него собственное правительство, то бишь, собственный же король Георг III.
«А я за него честь отдавал, и тост за него поднимал, и готов был кланяться ему ниже пояса, как вернусь домой».
И вот однажды, сидя ночью у себя в каюте, он, и не подумывая о сне, распивал лишь ром и глядел в пол; никогда ранее не ощущал он себя таким оскорблённым и жалким среди всего того сборища «верных слуг короля», в ряду которых он и оказался по своей же милости.