«А были ведь годы, когда я ещё юнцом бегал по палубе пиратского судна, прославлял Чёрную Бороду, и званий никаких не знал. О было время, Саймон, да вознесётся душа твоя к самым небесам! И сколько побед было за нами – немерено! А ныне, какие там пираты! Перевелись уж все, окаянные, разошлись по королевским дворам, как собаки, в погоне за пирами, балами и орденами. Тьфу! Мыши, орудующие на королевской кухне, и то по-достойнее нас выглядят. Они хоть в мышеловку не лезут, если уж совсем не безрассудные. А мы? Ждём, что будут лизать нам зад за тысячи выигранных сражений, покуда не произведут вконец в адмиралы. Само легкомыслие! И как раньше я ему только уподоблялся?»
Выражение лица его исказила злоба; он, казалось, не видел ничего пред собой и готов был замахнуться на кого-нибудь своей шпагой. Глаза его, отражавшие свет от свечи, ещё сильнее то выказывали.
«Моё положение, брат, безвыходное, хоть на дно морское бросайся. Я в плену британских интересов, которым совсем дела нет ни до меня, ни до таких же олухов, как я, которые думают, что они делают благо для государства и её народа. Ну да, прям-таки! Пошла война, тебя туда засылают во главе армии, а как в отставку подашь – тебе и молвят в лицо: «А вы, сэр, тогда-то и там-то взяли судёнышко на абордаж и грабили без пощады, так что пойдите-ка срок отбудьте. Ну, или наоборот. Ладно, чего уж кудахтать: на «Армагеддоне» уж нахожусь, так и помалкивай, нечего было подаваться в военно-морское ведомство».
Тут он на время взглянул на дверь, скрипевшую от разыгравшегося ветра и, поднявшись, выглянул из приоткрывшейся щелки наружу, где капитан Фенстер по-прежнему стоял у носовой части и о чём-то переговаривал с Юстасом.
—Горе-морячки! – прохрипел Эдмунд, захлопнув дверь с шумом и, вновь усевшись за столик, принялся раздумывать над своей дальнейшей участью, - А ведь этот самый Фенстер… хотя что он: обычный королевский подданый, готовый за него голову положить. И всё же…
Ему, видимо, вспомнились все приключения фрегата «Армагеддон», и он, решив всё это припомнить себе лучше, стал восклицать:
— «Куин Элизабет» продал, сделку заключил, видите-ли. Теперь с войны ушёл по науськиванию какого-то генералишки, ещё и этого проклятого щегла принёс с собой на судно и уж не отходит от него ни на шаг. Думай, брат, чем обернулась твоя искренняя вера в праведность службы монархии… ах, этот Юстас! Лучше б пристрелили бы его сразу, только он ступил в воды Ист Ривера. Но только не наш уважаемый капитан! Будь у меня власть, я бы его скинул в океан к самому дьяволу!»
Хасселрит уже не мог сидеть и, резко встав, зашагал из стороны в сторону по комнате.
— Ну неуж то я буду вот так за всем тем наблюдать и ничего не предпринимать. О, нет, брат! Мы должны отомстить за всё то, чего лишились! Отомстить! Отомстить! Только как? Даже если у меня есть напарники вроде Найджела (хотя на него полагаться тоже не сильно можно), с ними я вряд ли захвачу корабль. Но ведь что-то нужно предпринять, разрази меня гром! Либо я восстановлю справедливость в этом мире, либо же вернусь в Англию ни с гинеей в кармане. Вы, капитан Фенстер, ещё пожалеете о своих решениях, ох, пожалеете!
Переведя вскоре дух, Хасселрит, осушив бутыль рома, решил более не выступать и прилечь по-раньше, затушив свечу в каюте. Не прошло и минуты, как глаза его сомкнулись, и послышался оглушительный храп.
После, правда, он перелёг на другую сторону и, подперев рукой голову, окончательно заснул. На лице его вдруг отобразилась лёгкая ухмылка.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Где читатель, затаив дыхание, следит за появлением в Лондоне некоего Эда Симменса, прибывшего сюда по «одному маленькому делу», а также вновь встречается с Ллойдом Фенстером, после долгих месяцев разлуки.
Июнь 1782 года. Обыкновенный тёплый день, столь редкий в сих капризных краях: по освещённой яркими солнечными лучами Джеремин-стрит благочинно расхаживают деловые люди в жакетах и париках (некоторые из них – в паре с такими же дородными дамами); мимо них проносятся с шумом тройки, устремляясь вперёд, в сторону Пиккадилли. Что ж, тот день и вправду можно бы было назвать обыкновенным, если бы не одно но: с другого конца улицы шло неторопливо, но бодро и энергично неизвестное лицо. Одежда на нём была несколько поношенной: ярко-синий камзол, под ним – светло-серый жилет, бежеватого цвета панталоны, тёмные сапоги и такая же тёмная треуголка, чуть сдвинутая набок; его каштановые волосы слегка развевались на ветру. Хотя внешность выдавала в нём офицера, он был абсолютно безоружен, и потому не обратил на себя совершенно никакого внимания.
Пройдя мимо сотни ничем не примечательных прохожих, он завернул за угол высокого здания и, оказавшись на Сент-Джеймсс-стрит, принялся разглядывать каждый из домов, который встречался ему на пути, покуда не увидел на самом крайнем номер «14» и табличку, висевшую над самой его дверью: «Мистер Лоусон Компани, юридическая контора».