Хасселрит, понимая, чем грозит подобное заявление, с упрёком глянул ему в глаза; сержант Димпл, дабы усмирить непокорного разбойника, ухватил его за ворот рубахи, нацелив дуло револьвера ему в голову.
— Молчать, скотина! Или я твой тупой череп прострелю насквозь!
Он было едва не задушил Норланда своими крепкими жилистыми руками, но Фенстер вовремя его отдёрнул.
— Остыньте, сержант. Не стоит омрачять наше предприятие излишними убийствами. Но даю вам слово, мистер Хасселрит, что, рассказав нам о местонахождении пленных офицеров с капитаном Элиотом, вы обойдётесь пожизненным тюремным сроком.
Погрузившись в мрачные раздумья, Эдмунд принялся единолично обдумывать решение, дабы сделать выбор между жизнью, пусть и потерявшую для него всякий смысл, и смертью, которая может его настигнуть в тот же миг, как только он откажет Фенстеру.
По прошествию некоторого времени, он скрепя сердцем дал капитану должный ответ, и Фенстер распорядился взять курс на Кайман-Брек, в Хаунтвилль, где тем временем мистер Кентс, не знавший о происходивших вдали событиях, следил за тем, как рабы его новые принялись за работу, достойную лишь африканских негров; впрочем, и им не было ведомо о том, что для них сии мучения продлятся недолго, ибо уже вечером четырнадцатого февраля на горизонте замаячили британские линкоры и фрегат «Армагеддон».
— Мистер Кентс! – поспешил к нему с доложением один из его телохранителей, пират из банды Хасселрита, - Англичане, чёрт бы их побрал!
Выбежав из своего жилища с ружьём в руках, Кентс и в самом деле заметил приближающиеся к берегам его поместья военные суда.
— Сэр, советую вам оставить при себе угрозы и сдаться нам добровольно, как подобает тем, кто оказывается в плену! – объявил ему с палубы «Армагеддона» капитан Фенстер, подплывая к Хаунтвиллю, - Ежели вы ещё не осведомлены о том, с чем мы сюда явились, то скажу вам, что я служу его величеству и прибыл сюда, дабы вас отправить в Англию и предать справедливому суду.
— Чего вам надобно? – от безнадёжности и испуга воскликнул мистер Кентс.
Не оказывая никакого сопротивления вторгнувшимся в его владения гвардейцам, ибо то было бессмысленным, Джеральд осознавал, что всё для него кончено, как и для Хасселрита.
— На вашей совести, мистер Кентс, пятнадцать человек, достоинство которых было самым омерзительным образом унижено, - сказал капитан Фенстер, встав подле него, - И потому от вас я требую возвратить нам всех офицеров и двух капитанов без исключений.
Вот так, по прошествию часа, от былых свершений «Любимчика Эда» не осталось ни единого следа: капитан Элиот и его команда из десяти матросов была благополучно доставлена на борт «Армагеддона», также как и капитан де Брюнел вместе со своими пятью товарищами. Хорошо помнивший Фенстера, он великодушно его отблагодарил, добавив, что значительный вклад Беверли в разгром жестокой пиратской орды Хасселрита никогда не будет забыт в Голландии, на которую отныне возложен огромный долг перед своим союзником.
— Что ж, взаимно, - молвил ему Беверли, передав капитану Ротману, с которым Фенстеру было в тягость расставаться, ибо успели они ещё в Амстердаме сильно сдружиться.
Однако Фенстер с надеждой заявил Ротману, что был бы признателен его посещению Англии, где они смогли бы встретиться вновь.
Так вскоре фрегат «Армагеддон» и бриг «Фортуна», не одну неделю бороздившие атлантические просторы совместно, ныне отправились в совершенно разные стороны: Ротман – в свою родную Голландию, Фенстер – через Ямайку в Англию, где ждала его на старость лет покойная, мирная и ничем более не примечательная жизнь.
Но возможно, мы удивим читателя, если признаем, что то не является завершением сей длинной повести о капитане, потерявшем всё вначале, но по окончанию своих приключений возвративший если не всё, то многое, и самое важное, честь.
Всё дело в одной истории, мимо которой авторское перо пройти не смеет, ибо из неё мы, открыв тёмную страницу колониальной истории британской монархии, познаем горькую истину того, каким же образом был основан Хаунтвилль и откуда произошёл посеянный в том крае корень зла и ненависти.
Историю ту рассказал мистер Кентс Юстасу, надеясь добиться его сколь-нибудь искреннего расположения к себе. Надо сказать, что Джеральд, ранее будучи рабовладельцем, то бишь тем, кто многие годы подавлял и оскорблял невольников, теперь же на собственной шкуре познавал всю мерзость того положения, в котором они оказывались: сидя целыми днями в трюме, окутанным полумраком, не видя ни света, ни жизни, протекавшей вне заточения, он был совершенно подавлен. Более ему не надлежит сидеть подле своего дома в Хаунтвилле и, прислушиваясь к шуму морского прилива, вдыхать дивные тропические ароматы, ибо ждёт его тюремная камера, из которой выйти ему не суждено.