— Однако ж ты бился до последнего и глазом не моргнул. Мог бы и сдать оружие первым с поднятыми руками, а я бы поглядел, как тебя бы за то вознаградили мятежники, - укоризненно заявил Уоттбрик.
Кентс в ответ взмахнул только рукой.
— Что уж говорить о том, приятель. Мы в плену, и рассуждать, как следовало бы поступить Корнуоллису либо же кому-то ещё – глупо.
На том все разговоры о Йорктауне подошли к концу, и им оставалось только ждать каких-либо перемен на фронтах. Условия в лагере при том не были столь ужасными и бесчеловечными, как то представляли себе Кентс и Уоттбрик: военнопленные имели право выходить на свежий воздух, правда, под жёстким надзором, отправлять и получать письмена от своих родных и близких, играть в азартные игры (что и делали Джеральд с Майклом). Потому они сочли нужным не рисковать своими жизнями, к тому же более никаких побед за британской армией не числилось.
Продержавшись таким образом в Виргинии до ноября 1782 года, когда начался постепенный вывоз английских гарнизонов из Чарлстона, Нью-Йорка и Новой Шотландии, мистеры Кентс и Уоттбрик вместе с ещё тремястами узниками лагеря отпущены были на волю (то являлось жестом доброй воли, пожалуй, единственным, что проявили повстанцы по отношению к своим недругам) и переданы британскому командованию. Как уже мы осведомлены, с приходом на должность главнокомандующего армии сэра Карлтона, до того откладывавшиеся неоднократно попытки перебросить солдат на Ямайку по ряду важных причин, в том числе в силу возможной угрозы со стороны французских судов, хорошо контролировавших воды Карибского бассейна, было тем не менее принят план по эвакуации всех находившихся в то время в Восточной Америке войск его величества. В любом случае, уже стало ясным то, что война близится к завершению.
Так Кентс и Уоттбрик оказались в числе тех, кого на небольшой шхуне по прошествию двухнедельного плавания доставили из Виргинии в Кингстон, столицу губернаторства Ямайка. Здесь, в сим малозаселённом городе, друзьям пришлось постичь многие невзгоды: отставка из армии, бродяжничество, безденежье, разочарование во всём, за что они боролись с самого начала войны в тринадцати колониях.
По признанию самого мистера Кентса, будь он возвратился в Англию, он сумел бы там непременно обрести достойное существование, однако в Кингстоне то было практически невозможно: типичное колониальное поселение, где добрую половину населения составляли торговцы, рыбаки, ремесленники и люди, промышлявшие работорговлей, которая на Ямайке была ещё весьма развита, хоть и не так, как в прежние времена; её спад был в первую очередь связан с законом, который запрещал продажу рабов с использованием в тех целях заключённых, как то было во времена Монмутского восстания. Правда, сей запрет применялся лишь к английской метрополии, в то время как в заморских владениях короля Георга, в том числе и на Ямайке, рабовладельческие имения по-прежнему были широко распространены. Но только одному из них удалось воистину увековечить своё название в памяти людских масс, и не ввиду больших размеров, дивной местности либо же каких-нибудь иных особенностей, а к большому сожалению, своей владелицей, у которой за восемь лет успели прослужить сотни несчастных рабов, и многие из них, как прискорбно бы то не звучало, не оставили после себя на этом свете ничто, кроме тягостных воспоминаний, блуждавших точно призраки по округе. Итак, читатель начинает своё ознакомление с печально известным поместьем Пирсон-пойнт, распологавшемся на восточной окраине Кингстона, у самого морского побережья и неподалёку от подножья Голубых Гор. Имение то состояло из одной широкой каменной двухэтажной усадьбы, в архитектурном стиле, характерном для Ямайки тех времён. С трёх сторон окружали его сплошные леса, из-за которых едва можно было разглядеть соседние помещичьи угодья. Путь к Пирсон-пойнт был оттого затруднительным, и не каждый житель Кингстона, если то ему было надобным, заезжал сюда; к тому же, все, даже по некоторым слухам, и сам губернатор, боялись наведываться туда, ибо хозяйка сего поместья, Мэри Пирсон, славилась на всю колонию как женщина крайне жестокого и властного нрава.
На момент событий, связанных с Джеральдом Кентсом, она была уже в возрасте, но её лихость оттого нисколько не поубавилась. Как уже было сказано, на плечах у неё имелся огромный опыт в обращении с невольниками, которые претерпевали от своей владычицы все побои, истязания и оскорбления. Всю ответственность на их «воспитание» брала на себя миссис Пирсон; муж её, мистер Роберт Пирсон, будучи по-старше неё на шесть лет, совершенно в те дела не вмешивался, и по правде говоря, духовно был чрезвычайно слаб: ни в чём ни разу не отказывал своей жене, ибо боялся того больше смерти, всегда и везде следовал её указаниям, а при встрече с каким-нибудь знатным лицом, скажем, губернатором, отмалчивался, удосуживаясь лишь поддакивать всему, что заявляла Мэри.