И все молча последовали вперёд. В тот самый момент входная дверь отворилась, и из дому вышел высокий молодой человек с выразительными карими глазами и тёмными густыми, слегка кудрявыми волосами. Завидев капитана Фенстера, он был несказанно счастлив и, двинувшись к гостям навстречу, протянул вначале ему руку для пожатия.
— Капитан! Как же замечательно вас видеть, - сказал он с сияющей улыбкой.
Беверли и сам был вне себя от радости: он крепко обнял его, словно собственного сына.
— Юстас, - молвил он, - вот так встреча. Я вижу, вы здесь обустроились более чем прекрасно. Да, что уж говорить: Саймон бы и не узнал этот дом.
После сего примечания, сделанного Беверли, Юстас несколько взгрустнул, но спустя некоторое время вновь с оживлённостью приветствовал и Ллойда, и его жену с сыном. Тут за дверью, из прихожей, послышался очаровательный женский голос:
— Неуж то приехали?
Юстас обернулся и возрадовался ещё более, ибо то была Кэролайн. Высокая, статная, с красивыми округлыми плечами, она переменилась намного; настолько, что даже сам капитан Фенстер подивился такому существенному преображению.
— Моё почтение, капитан Фенстер, - заявила она, также не могшая сдержать восторга от встречи с ним.
Беверли с охотой протянул ей свою руку, сказавши:
— А вы, миссис Линнуэй, стали ещё прекрасней, как сама античная царица Елена, что своею внешностью пленила немало младых мужских сердец.
Подобное сравнение, конечно, было весьма приятным для Кэролайн, хоть она и считала его не совсем подходящим, ибо царица Елена тем самым стала в итоге причиной всеизвестной Троянской войны, жестокой и беспощадной.
— А вы, капитан, весьма хорошо осведомлены об истории Древней Греции, - заметил весело Юстас, провожая его и остальных гостей в свой дом.
— О да, юнга, - воскликнул с живостью Беверли, - в молодости доводилось мне брать в руки труды Гомера, которые я перечитал от корки до корки. Я придерживаюсь такого взгляда, что это – лучший историк и летописец тех веков. Так что советую и вам его прочесть, друг.
Гостиная, ранее находившаяся в запустении, теперь была обставлена, скромно, но при том весьма уютно: большой деревянный стол и стулья; подле окна стояла широкая полка с книжными рядами; в комнате пахло свежестью, будто дом этот был построен совсем недавно.
Усевшись за накрытый стол вместе с гостями, Юстас и Кэролайн принялись рассказывать о своей совместной жизни, длившейся уже десять лет после того, как алтарь связал их судьбы узами брака, и о том, сколь сильно пришёлся им по нраву Хейвуд своей тихостью и отдалённостью от давно перенаселённого Лондона, который, при этом, они желали бы посещать чаще, ибо у Кэролайн остались там её родители, мистер и миссис Линнуэй, которые после разлуки со своей любимой дочерью имели возможность лишь получать от неё письма, да и то не часто. И конечно, вовсе не в том дело, что ей хотелось оставить в прошлом свою родную усадьбу в Челси, где провела она всё своё детство и юность.
С приездом в Хейвуд ей и Юстасу пришлось крайне нелегко, ибо на выкуп старого родового поместья покойного Саймона Клефельда необходимы были значительные денежные средства, к тому же если брать в расчёт траты на его масштабную реставрацию. К тому же, путь из Хейвуда в Лондон, как мы уже знаем, не был близким, и потому регулярно выезжать туда они попросту не могли. И конечно, Джордан и Аделаида то прекрасно понимали и не расстраивались; гораздо большую значимость для них имело то, что их Кэрри ныне замужем, и теперь, встав на широкую ногу, вправе была распоряжаться собственной жизнью.
После трапезы хозяева дома принялись показывать гостям остальные комнаты: две спальни, одна из которых ныне представляла собой «обитель прошлого»: здесь было выставлено всё, что принадлежало Саймону и его предкам и по праву досталось его приёмному сыну Юстасу, включая старинные рукописи, целиком исписанные в высохших уже чернилах, бесчисленные тома книг, большие сундуки, покрытые толстым слоем пыли, и прочие вещи, свидетельствовавшие о довольно высокой просвещённости и знатности семейства Клефельдов.
Всё то несомненно вызвало в капитане Фенстере уважение к Саймону, который ныне лежал безмолвно в земле, под сенью креста.
влиянием сих размышлений Беверли вспомнил далёкий 1782 год, когда он, ещё будучи капитаном «Армагеддона», хоронил его вместе со своими верными товарищами, о которых давно ничего и не слыхивал.
И в память о нём, том славном времени, остался только мистер Бэрриел. Ни к кому более так тесно не привязался Фенстер (если не считать родного сына Ллойда), как к этому милому, благородному юноше. И вновь он был поражён тем, насколько он по характеру отличался от своего отчима: ни хитрости, ни коварства, ни излишнего самолюбия и чувства превосходства над окружающими.