Ганс тоже заметил машину русских и остановился. Человек из КГБ, который сидел на заднем сиденье, уже приоткрыл наполовину дверцу машины и собирался выйти. Он наверняка слышал взрыв, видел вспышку и теперь хотел выяснить, что случилось. В этот момент он вдруг увидел каких-то мужчин, выскакивающих из боковой двери, как раз напротив его машины — всего через несколько секунд после взрыва. Догадаться, кто эти люди, особого труда не составляло. И он догадался. Его правая рука рванулась к левой стороне груди. Человек из КГБ хватался за оружие.
Позднее, вспоминая все это, Авнер стал предполагать, что, может быть, он ошибся. Ведь русский, по-видимому тоже агент, должен был заботиться о своем инкогнито. Возможно, он и не собирался стрелять. Ведь он еще ни в чем замешан не был. Зачем ему было влипать в эту историю? Даже если он догадывался, что то, что произошло в отеле, имело какое-то отношение к нему. Знать наверняка он этого не мог. Останавливать троих незнакомцев, бегущих мимо, у него не было оснований. Он схватился за оружие чисто рефлекторно. Русский был обучен, так же как Ганс или Авнер, реагировать мгновенно. Разумеется, сидя в машине, он находился в напряженном ожидании и этим отличался от ни в чем не повинных прохожих, от ничего не подозревающих случайных свидетелей. Это напряжение было, возможно, одним из недостатков профессиональной тренировки. Человек становится чуть-чуть более настороженным, чем обычные люди. Реагирует слишком быстро. А времени на ответную реакцию ему отпущено чуть меньше, чем нужно. Он теряет нормальную человеческую способность застыть от неожиданности, поколебаться, ничего не предпринимать. А именно это было тем небольшим преимуществом, которое, как это ни странно, могло обеспечить ему в нормальной жизни несколько бо́льшую безопасность.
Ганс выстрелил первым. Сделал это так, как его учили. Дважды. Тогда выстрелил и Авнер, тоже дважды. Русский придерживал дверь левой рукой, а правой все еще нащупывал кобуру. Авнер стрелял снизу, под углом, стараясь попасть в щель открытого окна. Он знал, что стальные дверцы «мерседеса» непроницаемы для пуль, вылетающих из дула пистолета с невысокой скоростью. Он видел отметины, которые оставляли пули Ганса, но не свои собственные. Ему показалось даже, что он промахнулся. Как бы то ни было, но русский тяжело повалился на сиденье. Второй, сидевший за рулем, схватил его за плечо и старался втащить поглубже в машину. Он был, видимо, очень силен, потому что сумел одной рукой втащить раненного в машину. Хлопнула дверца, колеса завертелись, машина КГБ снялась с места и помчалась по улице.
Авнер спрятал пистолет, все еще придерживая свободной рукой за воротник грека — служащего отеля, который к этому времени уже был в шоковом состоянии.
Они услышали, как взревела машина Роберта, который буквально через секунду, сделав U-образный поворот, остановился перед ними. Авнер затолкал грека в машину Роберта вслед за Гансом и отнял у него дорожную сумку, которую тот продолжал судорожно сжимать в руках. Затем перебежал на другую сторону улицы к зеленому «шевроле» в тот момент, когда пожилой шофер-грек уже включил фары.
— Поехали, — сказал Авнер. — Но не слишком быстро. Понятно? Не слишком быстро.
Грек утвердительно кивнул головой. В отличие от своего соотечественника — служащего отеля — он был совершенно спокоен. Но ведь ему не пришлось наблюдать, как взрываются прямо перед ним бомбы. Впрочем, стрельбу он мог видеть.
Вернувшись в свою квартиру, они начали выяснять отношения. При этом каждый должен был делать над собой огромное усилие, чтобы сохранить самообладание. Прежде всего надо было успокоить служащего отеля, который говорил только по-гречески. Он выглядел совершенно потрясенным: садился, вставал, глядел куда-то в пространство, все время бормоча «бомба, бомба», но вдруг вскакивал и начинал грозить Гансу пальцем, выкрикивая какие-то, по всей вероятности, ужасные греческие ругательства.
Авнер отвел его и шофера в сторону и начал совать ему стодолларовые бумажки. Это подействовало, точно струи воды на огонь. После пятой или шестой купюры несчастный совершенно успокоился. Авнер повернулся к шоферу и дал ему такую же сумму. Греки ушли.
— Я понимаю, что вы чувствуете, — сказал Роберт. — Представляете — каково мне? Поверьте, я проверил передатчик, — он работал. Больше сделать я ничего не мог. Просто эта устаревшая дрянь, которую они нам продали, никуда не годилась.