Роберту лучше было бы помолчать, потому что его слова вызвали бурю. Так горячо они спорили впервые.
Ганс был непреклонен. Он утверждал, что Роберт должен был посоветовать Авнеру отложить выполнение задания, если у него были сомнения насчет бомб. Вот если бы после этого они пренебрегли его мнением, он был бы чист. А сейчас он виноват! Что с того, что он бормотал что-то невнятное типа: «Я не думаю, что это хорошие бомбы». Это не звучало как серьезное предупреждение, тем более, добавил Ганс, что Роберт во всех случаях произносил что-нибудь подобное.
Ганс был прав. Но у Авнера и к нему были серьезные претензии. Где они — отношения, построенные на элементарной дисциплине? И, помимо этого, — здравый смысл, который должен был подсказать Гансу, что он обязан был посоветоваться с ними обоими, прежде чем действовать по непредусмотренному плану. А это было именно то, что он сделал, когда схватил дорожную сумку с четырьмя бомбами, на которых еще сохранились контактные взрыватели, и ринулся наверх к номеру Мухасси. Ганс заставил ничего не подозревавшего грека подняться с ним наверх в лифте, постучать в номер Мухасси и попросить его открыть дверь. Затем, отослав грека, Ганс, пока Мухасси возился с замком, вытащил из сумки одну из бомб. Как только Мухасси приоткрыл дверь, Ганс с силой толкнул ее и бросил в комнату бомбу, как кидают ручную гранату. Он должен был сказать Роберту и Авнеру о том, что собирается делать.
— Если бы я сказал, — оправдывался Ганс, — вы оба поначалу сказали бы «нет». Но другого выхода у нас все равно не было, так что вам пришлось бы согласиться. А время между тем ушло бы. Я и решил выбрать кратчайший путь.
— Почему бомба — единственное решение? — спросил Роберт. — Раз тебе удалось с помощью грека вызвать Мухасси из комнаты, ты мог застрелить его.
— Застрелить? — возмутился Ганс и обернулся к Авнеру: — Ты видишь! Он просто отказывается думать!
Авнеру пришлось согласиться с Гансом. Простое убийство Мухасси не разрешило бы вопроса о невзорвавшихся бомбах у него в номере. Раз дистанционное управление отказало, единственным решением было то, которое принял Ганс. Оставалось одно возражение: почему он их не предупредил и стал действовать на свой страх и риск.
— Что, если бы тебя ранило при взрыве? — спросил Авнер. — Что бы мы делали, по-твоему? Бросили тебя на произвол судьбы? Или в попытке что-нибудь узнать, сами попались бы? Твой поступок был безответственным. А зачем ты стрелял в русского?
— Потому что он начал вытаскивать оружие, — возмутился Ганс. — Что я, должен был ждать, пока он меня застрелит? А зачем, кстати, стрелял ты? Ты стрелял по той же причине.
— Я стрелял потому, что ты стрелял, — не очень уверенно ответил Авнер.
Перепалка между ними стала приобретать характер ребячьей ссоры.
— К тому же я, кажется, не попал в него.
Он действительно надеялся, что это так. Ему очень не хотелось связываться с КГБ или оказаться замешанным в сложные взаимоотношения с Эфраимом и остальными галицийцами по поводу убийства советского агента. И все же, что оставалось им делать, если русский собирался стрелять?
Но поведением Ганса Авнер был потрясен. Ганс — в очках, похожий на карандаш, спокойный и методичный Ганс, который, казалось, всегда был готов уступить свою очередь другому, этот Ганс поразил его. Ничего не было бы удивительного, если бы на месте Ганса был Стив или Роберт, или, наконец, он сам. Но Ганс? Схватить мешок с бомбами и броситься в отель? Ломиться в дверь номера Мухасси? Стрелять в русских? Вот тебе и карандаш.
Поведение людей действительно непредсказуемо. Каким бы безумным ни казался поступок Ганса, Авнер не был уверен, что при сложившихся обстоятельствах он не был единственно правильным. И Ганс понял это первым и принял решение. Если эти дурацкие игрушки, эти бомбы невозможно было ни взорвать, ни убрать, что оставалось еще делать? Разумеется — одно: забросить в комнату Мухасси еще одну такую бомбу, как бросают ручную гранату. И делать это надо было, пока Мухасси был в номере.
Задержка, неизбежная, если бы они стали по этому поводу совещаться, привела бы к тому, что они упустили бы и эту возможность.
— Хорошо, — сказал в конце концов Авнер. — Не будем больше все это обсуждать. Мы уже все на грани истерики. Во Франкфурте мы предоставим Карлу возможность разобраться во всем этом.
Все согласились с Авнером. Хотя руководителем был он, но Карл с самого начала стал для них чем-то вроде царя Соломона, раввина и учителя, на чью мудрость они все полагались. И это не только потому, что он был старше их и опытнее, но прежде всего в силу особенностей своего характера. В этой последней операции он к тому же не принимал участия, так что мог оставаться объективным и судить со всей беспристрастностью. Если им следовало поступить иначе, Карл им это скажет.