А евреи? Это был серьезный вопрос. С самого раннего детства он никогда не скрывал от себя, что не ощущает Ближний Восток своим домом. В его пейзажи он не вписывался. Но это, разумеется, не имело никакого отношения к его привязанности к Израилю или к его патриотизму. Он был патриотом Израиля, независимо от того, вписывался он в его ландшафт или нет. Впрочем, ему казалось, что и вообще все евреи — «екки» ли, галицийцы — все они не вписывались в ближневосточную культуру как таковую.
Исключение составляли только те, кто прибыл в Израиль из арабских стран, Марокко или Йемена. Так во всяком случае казалось Авнеру. Эти его впечатления не были связаны ни с древней историей, ни с тем, что создали и построили в Израиле выходцы из европейских стран. То, что они сделали, было, по мнению Авнера, грандиозно, и у арабов не было никакого права «сбрасывать евреев в море». Он готов был отдать жизнь за Израиль. И тем не менее считал, что Ближний Восток евреям чужд. Впрочем, это было всего лишь его частное мнение, и как сабра — уроженец Израиля — он имел на него право. С другой стороны, не имело большого значения, где именно нашлось убежище для евреев, поскольку из Европы казаки, нацисты и прочие антисемиты их выгнали. В Европе им было бы лучше. Однако в Европе евреев на протяжении многих веков пытались уничтожить. В последний раз, когда это случилось, они вообще могли быть стерты с лица земли. Так что европейцам, которые нынче недовольны, что их великолепные города стали частично полем сражения между арабами и израильтянами, следовало обо всем этом подумать раньше.
Погруженный в подобные размышления, Авнер поймал себя на том, что с неудовольствием смотрит на французского чиновника, проверяющего его паспорт при переезде границы.
В Париже он позвонил Луи.
— Я заеду за вами завтра утром, в девять, — сказал Луи. — Оденьтесь для загородной прогулки. Мы поедем в гости к «папа́».
Авнера эта новость не слишком удивила. Но все же он был взволнован. Если учесть, сколько денег они потратили на «Ле Груп» за последние шесть месяцев, то не стоило удивляться тому, что сам старик захотел с ним познакомиться. Несмотря на то что его прочие клиенты, в том числе различные лево- и правонастроенные террористы и другие тайные организации, несомненно, бедными не были, видимо, суммы, выплачиваемые Авнером, вызвали у старого маки, а теперь капера особый к нему интерес. Что касается самого Авнера, то и ему это было любопытно.
Загородный дом «папа́» находился где-то к югу от Парижа. Они потратили на поездку два часа, хотя место это было на расстоянии часа езды от Парижа. Когда «ситроен» выехал на шоссе, Луи предложил Авнеру очки, которые носят слепые.
— Вы не возражаете? — спросил он.
Темные очки скрыли от Авнера все окружающее. Осторожный Карл, наверное бы, отказался их надевать, но Авнер понимал, что один на один в машине с Луи он все равно в опасности, если тот задумал что-нибудь сделать против него. Однако «шестое чувство», которому Авнер привык доверять безоговорочно, подсказывало ему, что он находится в безопасности.
Как только легкий «ситроен» замедлил ход и начал покачиваться на проселочной дороге, Луи предложил Авнеру снять очки. В окружающей местности — спокойные, точно дымкой подернутые деревенские пейзажи, окаймленные вдали синеватыми гребнями гор, — ничего специфического не было. Они подъехали к большому, по-деревенски неряшливо построенному зданию. Косматая добродушная овчарка, подпрыгнув, лизнула Луи в лицо, а потом так же дружески лизнула Авнера. Никакой охраны у ворот перед въездом не было.
«Папа́» приветствовал их стоя на крыльце. Он был в тапочках, в темно-синем свитере поверх рубашки без воротника. (Позднее, в Париже, Авнер видел его в старомодном черном костюме-тройке.)
Человек лет шестидесяти-шестидесяти трех, седой, с большим носом, протянул Авнеру крупную в веснушках руку. Что-то в нем напомнило Авнеру не только его собственного отца, но и Дэйва, американского моряка, инструктора по оружию, хотя внешне все они не были похожи друг на друга. Возможно, их роднила уверенность в себе и в своей способности действовать, причем успешно, а если понадобится, то и схитрить. Авнер это почувствовал. Но, может быть, ассоциация с Дэйвом возникла и в связи с манерой «папа́» разговаривать. Его английский был таким же несовершенным, как иврит Дэйва. Авнер по-французски не говорил и, извинившись, предложил немецкий, но «папа́» — это предложение отклонил.