– Не садите его в тюрьму! – взмолилась мать, вошедшая с подносом кушанья. – Он молод, и у него дети. Нам одним не поднять их.
– Я тоже молода, и у меня тоже дети, и мне придется поднимать их без родителей, одной.
– Мама! Да сядь ты, наконец. Ксения, прости меня. Я не боюсь тюрьмы. Просто прости.
– А зря, что не боишься. Там таких, как ты, насилуют в групповую.
– Господи! Спаси моего мальчика!
– Я, Марья Васильевна, тоже в тот вечер просила господа спасти меня, но, вероятно, он был занят более важным делом.
– Ксения, девочка, ты прости моего сына. Делай, что хочешь, только не заявляй в милицию. Он одна наша опора в старости. Он наш долгожданный последыш. Бог дал нам для старости, пожалел нас, грешных.
– А я одна опора у своих троих детей. И меня некому пожалеть. Мои родители погибли.
– Троих?! – в один голос прошептала семья Казаковых, не обращая внимания на остальные слова Ксении.
– Да, троих. И вот по этому случаю я и пришла к вам за помощью.
– Давайте выпьем, а то я ничего не понимаю, – обескуражено попросил отец.
Все выпили, молча закусили, пережевывая с пищей сказанное Ксенией. Никто не мог понять: откуда третий ребенок, когда она успела его родить, да и не могла даже по всемогущей теории родить через такой малый срок и что несет им всем этот неизвестный малыш. Ксения пожалела старых родителей, да и у самой сердце заекало. Она рассказала историю Ванечки, свою просьбу об усыновлении. Все слушали и молниеносно просматривали все варианты.
– Если ты, Егор, поможешь мне разрешить эту проблему, я прощу тебя. И обещаю, что в самом ближайшем будущем заберу всех детей. И кончатся твои муки. Мне необходимо время, чтобы заработать деньги на квартиру своей тете, которая сейчас проживает в моей. Она не примет ни меня, ни детей. Здесь выход один: разъехаться, но разменивать родительскую квартиру я не буду никогда. Сейчас я зарабатываю хорошо и уже начала откладывать. Но цены вы знаете. Поэтому мне нужен, по крайней мере, год. А с Ванюшкой я ничего не добьюсь. Выручайте. Опыт с новорожденными у вас есть, а где двое, там и Ванечка не помеха. Думайте, а я в детской побуду, попрощаюсь.
О чем Казаковы говорили – судили, Ксения не прислушивалась к их взволнованному шепоту. Она стояла спиной к кроватке карасиков и плакала, потом поцеловала их головки и вышла в гостиную.
– Так что решили?
– Поможем, – за всех сказал отец.
– Я хотела бы это слышать от Егора. Ему ведь оформлять документы. У нас срок неделя.
– Усыновлю, Ксения. Отпусти только мой грех и моих товарищей тоже.
– На этот раз ты правильные слова сказал, Егор. Обещаю на алименты не подавать, никогда не напоминать о себе. О замужестве с тобой не может быть и речи. Ты это должен понять. А вот, когда я выйду замуж, то ты дашь согласие моему мужу на усыновление детей. Тогда мы будем квиты, а ты свободен. И Петр Савельевич даст свое согласие на брак с любимой тобой женщиной. А наши дороги разойдутся навсегда.
– Ксения, – взмолилась Марья Васильевна, – деточек, внучат – то от нас не отлучай. Они ведь нашей кровушки.
– Подумаю. Спасибо вам, что не выгнали меня, а впустили в дом. За детей спасибо. Если что с детьми случиться, тьфу – тьфу, мой телефон у Веры Ивановны есть. Звоните немедленно, но только в крайнем случае. Для меня сейчас главное – это работа. Поймите.
– Может быть нам деньгами помочь, – заикнулся отец.
– Вот уж этого не надо. Ваша помощь – дети. А тут я сама справлюсь. До свидания. – Попрощалась Ксения, оделась самостоятельно и убежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Никто не стал ее провожать: все поняли, что ей нелегко дался этот разговор.
Решив все проблемы с документами с помощью Веры Ивановны, Ксения уехала на работу. И снова побежали дни – недели и месяцы. Работала без выходных, заменяя больных и ленивых. Усталость быстро проходила, когда встречала добрые взгляды своих туристов, помогала снимать грусть и тяжесть в ногах и мама Вера, которой она отзванивала каждую неделю. Изредка выпадал свободный день. Вот тогда Ксения спала целый день, выходя на улицу лишь вечером и то, постояв у подъезда с полчаса, шла нежиться в кровать. На личную жизнь времени не хватало. За это ее постоянно ругала Светлана. Но думать о каких – то женихах Ксения не могла. Одно даже мысленное прикосновение мужчин приводило в озноб. Она научилась принимать легкое ухаживание некоторых особ мужского пола, но дальше обеда в ресторане не допускала. Мысль о поцелуе вызывала брезгливость и отвращение.
Лето и теплая сухая осень пробежала незаметно. Получив очередную зарплату, Ксения, укрывшись в парке от людских глаз, заплакала. И от радости, и от огорчения, и от усталости. Сегодня она достигла желаемой суммы. И от этой маленькой, на первый взгляд, победы у нее началась депрессия. Она долго бродила по осеннему ковру, шурша листьями, поднимая самые красивые из них. Набрав букет, подбросила его вверх и пошла к давно присмотренному дому, боясь, что хозяйка квартиры не дождалась ее денег и продала другому покупателю. Но все обошлось. Старенькая баба Нина ждала Ксению к назначенному сроку, несмотря на то, что сын торопил мать, чтобы забрать ее к себе в Питер. Благодарная Ксения оформила покупку небольшой хрущевской квартиры вместе со старенькой, но довольно приличной еще мебелью, за два дня. Помогло агентство. С великим трудом переселила туда тетю Зину. Та согласилась только тогда, когда увидела дарственную. Старушка понимала, что выиграть в суде квартиру погибшей сестры не удастся, а упрямая племянница отказывалась прописывать ее непутевого сына. А новая квартира по дарственной теперь принадлежала лично ей, а значит, и сынка прописать можно вместе с семьей. Тот бедствовал по съемным углам с двумя детьми и сильно злорадствовал, что мать проживает, как королева, в трехкомнатной сталинской постройки квартире в престижном районе столицы. Двоюродную сестру он люто ненавидел, считая ее причиной всех его бед.