– Москвичка?
– Да. Студентка, была. Успела сдать государственные экзамены, и получить диплом. Работы пока не нашла. А куда я с ними?
– Можно на время оставить в доме малютки. Будешь навещать их.
– Я не могу их видеть! – уже кричала Ксения.
Надолго замолчала Вера Ивановна. Она думала и гладила рукой роскошные русые волосы молодой женщины. Потом резко прижала ее голову к себе, и слезы покатились из стареющих глаз.
– Девонька – девонька, бедная твоя головушка. Тебя изнасиловали, так?
– Трое. – Замычала, глотая слезы, Ксюша. – А шел такой снегопад… И, знаете, такой красивый! Вероятно, он спас меня от сумасшествия… Пушистые огромные снежинки охлаждали мое горевшее тело, а молодым подонкам мешали делать грязное дело. Выругались они убежали, оставив меня в темной аллее парка. Я шла в общежитие короткой дорогой, – совсем разревелась Ксения.
– Поплачь, дорогая, поплачь. Накормим твоих карасиков, накормим. Только что дальше, милая?
– Я их не возьму.
– Я понимаю. Но ты сделаешь их сиротами. Разве тебе нравилось в детдоме? Нет, конечно. Вот и вспомни, что уготавливаешь своим крошкам. Они твои! Забудь про идиотов! Они твои, девочка, твои и все! А государство поможет тебе поднять их и без отказа.
– Пересилить себя не могу.
– Надо! Надо, милая, ох, как надо!.. Твоя душа болит, но она у тебя добрая. Ты же не сделала аборта.
– Это грех.
– Вот видишь, ты знаешь, что это грех. А еще больший хочешь сейчас сделать: раз дала жизнь, значит, обязана вырастить их. Потом гордиться будешь.
– Я не знаю даже кто их отец! Мне они противны: и отцы, и их дети. Кто-нибудь воспитает. Сейчас многим нужны новорожденные.
– А если попадут в руки к негодяям?
– Значит, такова их судьба.
– И ты будешь жить, не думая о них, не вспоминая?
– Забуду, как страшный сон.
– Не забудешь, детка. Все так говорят, а потом ищут своих деток годами, а то и всю жизнь.
– Вы не понимаете меня!
– Понимаю, милая, понимаю. И не осуждаю. Только хочу помочь.
– Зачем?
– Детки больно хороши. И ты еще глупышка, обозленная на весь мир, брезгливая по своей природе. Обидели тебя крепко, нет, скорее оскорбили, опоганили. А ты назло им вымойся, отскреби грязь, не остуди чистые души младенцев. Отдай им теплоту своего сердца, и сама спасешься. Господь все видит и зачтет тебе, девочка моя.
– Я подумаю. Только кормить их не буду.
– А кто будет? Сегодня у всех молодых мам молока на месяц – другой хватает, а потом искусственниками выращивают. Вот и здоровья у детей нет. Давай – давай, голубушка, поднимать карасиков. А сейчас в свою палату: всем я объясню, что возили тебя на осмотр. А ты поспишь немного: придется укольчик сделать. Ничего – ничего, все обойдется.
Ксюше дали успокоительного. Засыпая, она слышала, как сестричка просила всех рожениц не шуметь, потому что у Смирновой были тяжелые роды и ей необходим покой. Наступила понимающая тишина: все отдыхали от кормления, лишь шуршали пакеты с принесенной родственниками едой, да приглушенное почавкание довольных мам.
А Ксюше опять снилось море. Она купалась, ныряла, но вглубь уже не тянуло. Спрыгнув с волнореза, она вдруг ушла глубоко в воду и тут же с парализующим испугом судорожно пошла наверх. После этого больше в манящую воду не входила, а сидела на берегу и любовалась ее бликами, разноцветием оттенков и махала приветливому солнцу, пролетающим чайкам.
Проснулась она от громкого не сдерживающего радость шепота товарок по палате. Шло кормление. Не открывая глаз, Ксюша с улыбкой слушала их болтовню.
– А у моего глазки мои!
– А моя светленькая! Волосики не наши! Что муж скажет?! Мы все брюнеты! Ой, беда, не примет ребенка!
– Волосики потемнеют, так бывает, – успокаивал чей – то голос.
– Надо врача спросить! – Не унималась брюнетка.
– А моя почему – то мало кушает. Все спит да спит.
– А ты буди ее соском.
– Пробую: спит и улыбается себе. Красавица!
– А у моего почему – то сильно морщинистое личико?
– Муж хотел сына, а я не дотянула до обязательств. Не возьмет меня домой с доченькой. Точно не возьмет.
– Дура. Куда он денется. Что положил, то и получил! – Засмеялась соседка.
– Ой, девочки, а к нашей – то Ксюше никто не приходит, и детей вторые сутки не несут. Вдруг не выживут?
– Типун тебе на язык. Роды были тяжелые, значит, нельзя ей пока кормить, а дети, наверное, под колпаком.
– Господи, как она выдерживает такие муки.
– Сама видишь: на уколах. Ладно вам. Не судачьте, а то беду накликаете.
Все умолкли. Через несколько минут Ксюша встала и вышла из палаты. Она стала подкрадываться к детской. Ей хотелось проверить, что с малышами. Под каким это колпаком они лежат, и живые ли? Проходившая мимо сестричка хотела накричать на нее, но, узнав нарушительницу режима, подтолкнула ее к стеклянной витрине.