Месть
Есть у нас край, который люблю всем сердцем – зовется он Латгалия. Довольно большой регион на востоке Латвии, там где границы Латвии, России и Беларуси сходятся. Здесь еще место такое есть – Курган Дружбы называется. По молодости мотались туда на гуляния, да что-то потом с дружбой не заладилось…
Латгалию называют Озерным краем – аккурат здесь ледник во время ледникового периода остановился. Понарыл озер, понасыпал холмов и в подарок кучу камня северного натащил - с избу размером порой – да так все здесь и бросил, истаяв.
Латышей в Латгалии живет немного. В основном народ, этот край населяющий – коренные латгальцы да русские из староверов, что от церковной реформы тут попрятались. Из таких староверов я и происхожу по отцовой линии, и жили здесь мои предки с петровских времен.
Селились хуторами, вольно и широко. На одном из таких хуторов у бабушки с дедом и проводил я все лето напролет в свои юные года.
Со временем молодежь с хуторов поразбежалась, а старики поумирали. Местность, где в шестидесятые дома окнами друг в друга смотрелись и народу была тьма, обезлюдела. На рубеже тысячелетий, во время, про которое я рассказываю, осталось в округе радиусом пятнадцать километров лишь с десяток жилых хуторов. Дом без хозяина долго не стоит – избы из добротной сосны или сибирской лиственницы, в которых выросло порой несколько поколений, на второй-третий год оседали крышей и скоро от хутора оставались только яблони и сливы, да кусты смородины с крыжовником. Дядька мой, знатный лесовик, показал мене все сады в округе, и вскоре я сам шарил по ним, принося мешками добычу – яблоки, груши наивкуснейшие, да сливы с гусиное яйцо. Сладкие.
Со временем, конечно и это добро одичало…
Дед с бабкой жили в доме, от которого ближайшая линия электропередач, да и остальные прелести цивилизации в виде продмага и остановки автобуса в райцентр, находились на расстоянии пяти километров. В советское время у властей руки не дошли донести свет лампочки Ильича в наш угол, а как власть поменялись и пришел капитализьм – до нескольких стариков на отшибе и вовсе дела не стало. Так и жили с керосинкой и радио на батарейках. Меня это приводило в восторг и лето без телека рядом с озером до сих пор остается для меня аналогом счастья.
Понятно, что живя в диких латвийских джунглях (а сейчас там реально джунгли!) без пса не обойтись. Таковых на нашем подворье насчитывалось аж две персоны. Старый да молодой.
Старик, сварливая дворняга, по виду – смесь спаниеля с кем-то еще, был пес себе и пес. В меру брехливый, неприхотливый уличный деревенский собака. Молодой же – это отдельный случай.
Прибился он к нам, когда мы с дедом, груженные вещмешками с каменно-тяжелыми кирпичами черного хлеба возвращались с автолавки. Голенастый щенок, ободранный, с пронзительными человечьими глазами. Видно, что не жрамши, наверное, с момента, как от мамкиной титьки отстал. Как такого не взять?
Откормили. Приехав на следующий год я был сбит с ног и зализан до полусмерти псиной, которая в холке практически доставала мне до груди, а лобастая башка была размером с полторы мои. Ладно, привираю, но немного.
Кобеля мы назвали Вулкан и имя реально соответствовало содержанию. Смесь овчарки и слона, его гулкий гав был слышен в деревеньке Грыженки. А до нее пять верст по прямой, на минуточку. На третий год он превратился в великана, при виде которого собака Баскервилей стоит и нервно скулит в сторонке.
Вулкан был вольным. Никогда в жизни он не знал привязи. Лихой народец, которого в девяностые появилось немало, да и охотники с рыбаками обходили хутор стороной. Вулкан четко знал границы своих владений и того, что ему дозволено и никогда никого серьезно не покусал (вы бы видели ту пасть – руку мужику отхряпает запросто). Поэтому жил свободным, и умер с тоски, когда после смерти деда и отъезда бабушки к нам в город его отдали дальней родне и посадили на цепь.
Видел я Вулкана через год после отъезда, когда приехал на могилки на Троицу – руина, а не собака. Узнал, ладонь лизнул и лег, глаза пустые – все выплакал, когда меня к деду вел, которого на покосе третий инсульт настиг. Первый раз видел тогда, как собака беззвучно плачет – прибежал, слезы текут, трясется и за собой тянет.
Так той зимой и помер. Просто перестал дышать. Да..
Но во время, о котором речь, это был сильный молодой пес. К Шарику (так без затей звали нашего старика) относился уважительно и немного снисходительно – ох уж эти отношения отцы-дети. Рыкнуть иногда стал себе позволять, как подрос, но попробуй кто Шарика тронуть – будут неприятности. Крупные.